Бывает такое на свете — теряются дети: в России создадут еще один центр поиска пропавших

Насколько целесообразно создание еще одного центра поиска пропавших детей в России? Как усовершенствовать работу поисковиков, и почему ребенок может уйти из дома?
Эксперты: Дмитрий Второв — руководитель содружества волонтеров «Поиск пропавших детей», Игорь Мороков — уполномоченный по правам ребенка в Свердловской области, Юлия Лезова — практикующий психолог.

*Техническая расшифровка эфира

Мария Цыганова: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Угол зрения». У микрофона Валентина Ивакина и Мария Цыганова. Тема нашего эфира: «Бывает такое на свете — теряются дети: в России создадут еще один центр поиска пропавших». Проект этого центра был представлен председателем добровольческого поискового спасательного отряда «Лиза Алерт» Григорием Сергеевым буквально вчера, на встрече с уполномоченным при президенте РФ по правам ребенка Анной Кузнецовой. И согласно этому проекту, в главном штабе будущего центра на постоянной основе будут работать около 50 человек. По 3 человека в смене и в отделе приема обращений и вызовов, также по 4 человека в отделе быстрого реагирования. Также будут сотрудники подразделения по взаимодействию со СМИ и волонтерами. И надо отметить, что проблемой поиска пропавших детей сейчас озадачились и в СК, где пытаются разработать такой единый алгоритм взаимодействия различных структур, это МЧС, МВД и поисковые отряды, чтобы работа по поиску и возвращению детей домой стала максимально эффективной.

Валентина Ивакина: И Анна Кузнецова выступила с поддержкой этой идеи о создании национального центра поиска пропавших детей. И собственно, речь идет о том, что это, возможно, будет целая сеть отделений по всей стране, а не так, что один офис, который принимает звонки. Хотя, конкретики пока никакой нет. Если промониторить информацию в СМИ, то в 2015 году в мае в России заработал национальный центр поиска пропавших детей. Он тогда торжественно открывался. И лично у меня возникают вопросы, чем эта новая структура будет отличаться от той структуры, которая открывалась в 2015 году. Чем тогда предыдущий центр поиска пропавших детей занимался, что возникла необходимость что-то новое создавать?

И если говорить про алгоритм межведомственного взаимодействия при розыске пропавших детей, об этом говорили представители СК и озвучивали, как сейчас проходит поиск пропавшего ребенка. Как правило, когда СМИ сообщают о пропавших без вести детях, что происходит практически ежедневно, цифры статистики действительно страшные. В 2015 году озвучивалось, что ежегодно в России исчезает примерно 35 тысяч детей и более 100 человек в день пропадает. Продолжаю про алгоритм — далее СКР возбуждает уголовное дело, полицейские организуют поисковые мероприятия, к ним по необходимости подключаются сотрудники МЧС, Росгвардии, министерства обороны, члены волонтерских организаций, просто неравнодушные граждане. В результате общих усилий ребенка находят, живым и здоровым. Однако, так происходит далеко не всегда. Алгоритм вроде как существует, но по факту его, видимо, нет. Это, собственно, тоже вопрос, который мы сегодня поставим и попробуем найти на него ответ. Но основная речь пойдет про национальный центр поиска пропавших детей, что это такое, как он должен функционировать.

М.Ц.: С нами на связи Дмитрий Второв, руководитель содружества волонтеров «Поиск пропавших детей». Здравствуйте, Дмитрий.

Дмитрий Второв: Добрый день.

М.Ц.: Дмитрий, сейчас рассматривают новый проект по созданию центра по поиску пропавших детей, но насколько я знаю, уже один такой существует. Скажите, вы можете оценить, насколько эффективно он работает и по какому принципу он работает?

Д.В.: Дело в том, что когда мы с вами говорим об общественных организациях, то оценить деятельность той или иной организации не представляю возможным. Представим себе, что есть одна организация, которая оказывает помощь нуждающимся. И вот через нее прошли 10 человек. Другая организация занимается помощью нуждающимся, через нее прошли 5 человек, через другую 3, а через некоторую 15. Как мы с вами оценим эту эффективность? Они же все оказывают ту или иную социальную помощь. Согласны? Поэтому оценить эффективность я не берусь.

Чтобы вы понимали, я возглавляю объединение из 60 организаций, которое работает по линии поиска пропавших детей в России. Из этих 60 организаций у каждой различная специфика деятельности. Кто-то больше занимается профилактикой. Кто-то больше занимается поисками пропавших людей, кто-то детей. И естественно, в зависимости от преломления регионов и их работы, и количества волонтеров на местах, и вообще готовых людей откликнуться на эту беду, совершенно различно. И соответственно, статистические данные у всех разные. Как мне тут оценить эффективность? Это невозможно. Все заняты делом и все — неоплачиваемым трудом, оказанием помощи потерпевшим и тем, кому она нужна. Поэтому по эффективности тут невозможно говорить.

Можно говорить о тех процессах, которые происходят. И на мой взгляд, они достаточно странные, потому что это уже 5 заявленный центр, чтобы вы понимали, в области поиска пропавших. И поэтому, когда я это слышу, у меня возникает вопрос, а сколько еще центров будет заявлено? 6? 7? 120? Надо делать дело, надо делать работу. И не заниматься тем вопросом, что выносить все время в плоскость общественности, что мы сейчас создадим еще один центр. Вопрос в эффективности. Можно создать 10 министерств, а толку все равно не будет. Поэтому нам с вами надо говорить о деятельности, о том, что необходимо менять, нежели о создании все новых каких-то структур.

В.И.: А можете уточнить, если это 5 уже центр подобного рода, предыдущие 4 — это что?

Д.В.: Есть проект «Не допусти», который существует уже очень долгие годы. Если не ошибаюсь, он с 2010 года ведет свою историю, он работает в области информационной безопасности, и достаточно эффективно, на мой взгляд. Они тоже в рамках помощи детям создавали центр поиска пропавших детей. После этого был организован национальный мониторинговый центр, потом был проект в Московской области по созданию центра поиска пропавших. Последний проект, инициированный «Лизой Алерт», это центр поиска людей. Теперь Кузнецовой организован национальный центр. Хотя, как видите, есть национальный мониторинговый центр помощи пропавшим детям, а теперь еще национальный центр поиска пропавших детей.

Я с 2010 года возглавляю организацию «Фонд поиска пропавших детей». Мы с 2010 года работаем в этом направлении. А в 2009 году, еще до всех этих процессов, я создал сайт poiskdetei.ru, который занимался данным вопросом. Поэтому мне все это непонятно, и я не склонен давать какие-то оценки, но как-то это все выглядит для меня очень странным. Порядка нет, понимаете? А это самое главное, отсюда рождается множество сущностей, но толк от этого? Вопрос открыт.

В.И.: А что тогда надо менять? Вы говорите, что сам подход к проблеме нужно изменить? Или что вы предлагаете?

Д.В.: Конечно. Я вам так скажу, что пока это все находится исключительно в области общественных организаций, я вам опять скажу, что я возглавляю ассоциацию «Поиск пропавших детей», 60 организаций, которые мы объединяем. Ну, чем мы не центр? Но проблема-то остается, и она не решена в силу того, что этот процесс, на мой взгляд, должно возглавить государство. И в своем принципе в течение многих лет мы постоянно об этом говорим. Мы говорим о том, что должна быть воля государства. И это должна быть государственная структура и структура, созданная как общественно-государственное партнерство, с ведущей ролью во всем этом процессе со стороны государства. Кто это должен возглавить? Мы склоняемся к идее о том, что это должно возглавить МВД, потому что вопросы розыска пропавших лежит в их компетенции. И скорее всего, это должно выглядеть именно так, но пока мы не наблюдаем такой политической воли для того, чтобы этот вопрос был решен, и вот во всем этом не была поставлена точка и не определены четкие правила работы и взаимодействия всех структур на этом поле.

В.И.: А как это на практике будет реализовано? Я просто не представляю, мне кажется, у МВД элементарно нет такого человеческого ресурса. То есть они должны по звонку о пропавшем ребенке собирать волонтеров? Или какую функцию они должны выполнять в этой ситуации?

Д.В.: Тут вопрос стоит о том, что подключение к розыскному мероприятию пропавшего лица должно определять МВД. А если это криминальный случай, то есть похищение, убийство, и представьте себе, что выходят не санкционировано 25 человек, они приходят на место преступления и банально затаптывают следы, и криминалистам работать уже нельзя, рушится доказательная база, соответственно, злодей не будет привлечен к ответственности. Поэтому тут необходимо распределение четкой компетенции, это все-таки не игрушки. У нас же волонтеры не занимаются лечением людей в больницах. Вот мы с вами хотим помочь человеку, мы же не пойдем сейчас в поликлинику лечить. Мы знаем, что в медицине сейчас определенные проблемы есть, но это не говорит о том, что мы должны брать на себя функционал медицины. Но оказывать какую-то помощь мы можем в рамках своей компетенции. И вот это должно быть четко определенно.

Собственно говоря, на протяжении всех лет мы таки и работаем, по крайней мере, наша организация. Только при тесном взаимодействии, только при получении согласия со стороны следственных органов, когда нам говорит оперативный сотрудник: «Ребята, тут нужна ваша помощь». И это не мешает нам показывать замечательную статистику, замечательный результат по найденным детям, по решенным проблемам, связанным с детьми. Этот опыт есть, он существует. И надо использовать этот накопленный опыт, а не заниматься, на мой взгляд, расшатыванием этой ситуации. Чтобы вы понимали, до чего мы дошли, — в сети интернет появлялось, не буду озвучивать организацию, в интернете появилось предложение, связанное с астрологическими услугами по поиску пропавших. Мы же понимаем, что это мошенничество в чистом виде, но они пользуются этой неразберихой, пользуются безумием на этом поле. И соответственно, появляются различного рода мошенники, которые, используя эти пробелы на законодательном поле, потому что это поле никаким образом не регулируется, и вот тут возникают различные мошеннические схемы. Но мы до хорошего так не дойдем, все закончится, к сожалению, плохо.

М.Ц.: А из-за того, что появляется новый центр при 4 существующих, не возникнет ли у людей путаницы, куда обращаться?

В.И.: Ну да. Есть несколько организаций, которые на слуху, многие знают про «Лизу Алерт», кто-то знает про какие-то организации на местах, то есть расфокусировка внимания какая-то.

Д.В.: Я вам даже больше скажу, например, профессиональные поисково-спасательные формирования, которые согласно ФЗ существуют и работают в регионах, они сейчас начинают испытывать определенные проблемы. Если раньше все это было четко регламентировано, и поисково-спасательное формирование должно было пройти определенную сертификацию и верификацию сотрудников, и они получали информацию по линии того же МЧС, к примеру, и проводили опрос лица, то сейчас происходит такая вещь — когда у нас человек оказывается, условно, он пропал в лесу, ему начинают все звонить, ему звонит МЧС, ему звонят волонтеры, ему звонят другие спасатели, и человек подвергается четырехкратному перекрестному опросу, и он уже теряется в понимании, кто с ним вообще разговаривает, кому он снова передает информацию. Батарейка садится, и мы получаем, что телефон сел, его ему разрядили и все. Потому что нет организованного процесса. В ряде регионов, насколько мы владеем сейчас информацией, вся информация стала передаваться, практически все, то есть, просто через систему приема звонков, через 112 информация стала передаваться практически любому общественнику. Вот я звоню и говорю: «Я с организации „Ромашка“. Дайте мне». И вот вам, пожалуйста. Но это же неправильно, это не должно быть так. Вы понимаете? Если мы говорим о том, что у государственных служб, например, у той же полиции, сотрудников МЧС не хватает сил, не хватает ресурсной базы, у них нет возможности решить вопросы, связанные со спасением, так давайте менять такую ситуацию, давайте менять ее на государственном уровне, давайте усиливать это министерство. Но не плодить какие-то сущности и замены структур, которые не имеют никакого регламентирования, это неправильно, этого не должно быть.

В.И.: А насколько велика вероятность, что в ближайшем будущем что-то изменится в этом направлении?

Д.В.: Очень сложно ответить на этот вопрос. На этом поле я лично уже 8 лет работаю, и многие наши организации работают порядка 6−7 лет. И на протяжении всего этого срока очень много разговоров, где говорится о том, что необходимо что-то менять. Проходят форумы, круглые столы, учреждаются различные центры, структуры, но решений нет. Учреждения есть, но ситуация остается прежней. Годы идут, а ситуация прежняя. Центры учреждаются, а ситуация остается.

М.Ц.: Когда обсуждали эффективный алгоритм по поиску пропавших детей, также отмечали, что нужно бы возбуждать уголовное дело при пропаже ребенка. И оно должно приниматься не только на основе заявления граждан, но и на основе сообщений в социальных сетях, СМИ, мессенджерах. Вот это насколько хорошая идея, и насколько она реализуема?

Д.В.: Смотрите, тут есть определенный момент. Он заключается в том, что есть заявление, это когда человек звонит в службу и говорит о том, что у него пропал ребенок. В социальной сети, например, кто-то написал о том, что пропал ребенок, и мы не имеем факта заявления, как служба должна этот факт проверить, каким образом? Это человек — аноним, он там какой-нибудь ник имеет, например, «Забавный одуванчик». И вот он написал о том, что пропал ребенок. Мы с вами обратили на это внимание, связались через социальную сеть с этим человеком, а он удалил аккаунт. Дальше что мы с вами делаем? На каком основании мы получим IP-адрес и данные этого человека? Какие основания? Мне кажется, что мы с вами можем придумать очень много разных вещей, продекламировать их, но надо исходить из реальности, из той обстановки, которую мы с вами имеем.

В частности, по поводу алгоритма — есть замечательнейший алгоритм, который подписан и действует в Липецкой области. Наша липецкая организация «Поиск пропавших. Липецк», она этот алгоритм подписала со всеми структурными ведомостями, с МВД, с СК, с государственными службами. Это было на основе резонансных поисков, которые там проходили. Но зачем что-то выдумывать, тоже непонятно. Причем я докладывал в СК, высылал этот документ о том, что такой есть, и он подписан. Надо брать опыт уже действующих алгоритмов во многих регионах, где он работает. Поймите, люди на местах устали ждать, пока наверху кто-то что-то решит. Они взяли и создали, и оно работает, причем неплохо. Да, работает не везде, но так надо обобщить этот опыт. Взять этот опыт, а не создавать с нуля. Взять этот опыт, обобщить его, поработать с ним. Вот сейчас созданы рабочие группы, я надеюсь, что в рамках работы этой группы будет какой-то результат.

В.И.: Раз вы начали приводить конкретные примеры по городам и регионам, Липецкую область в качестве положительного примера привели. А можно, исходя из своего личного опыта, назвать регионы, где все с поиском пропавших более-менее слажено, хорошо проходит, потому что существует и алгоритм, и в других направлениях все тоже хорошо, а вот где-то туго идет пока?

Д.В.: Здесь сложно сказать и ответить на вопрос о том, что именно, как хорошо. Потому что пропажи детей есть, эти случаи есть, кого-то не находят, это всегда есть. Но определенный уровень взаимодействия, четкого и слаженного контроля — это, безусловно, Санкт-Петербург, это, безусловно, Липецк, это Нижний Новгород, это Пермь, это Волгоградская область. Я могу перечислить все это, это порядка 15−20 регионов, где это сотрудничество достигло очень хороших результатов, где есть очень богатый опыт взаимодействия, и люди шли через тернии к звездам, что называется. Этот процесс шел достаточно небыстро. Где-то такие решения были вымучены временем и какими-то другими вещами, но результат есть. И я думаю, что это все надо обобщать. На месте тех, кто инициирует создание такой рабочей группы по выработке алгоритма, я бы пригласил всех этих людей из регионов и ориентировался бы на них.

В.И.: А если говорить про те регионы, где этот контакт не удается наладить, есть такие примеры?

Д.В.: Регионы, где возникает та или иная проблема, она, безусловно, есть, но она носит не системный характер, а еще нет достаточной способности этот процесс правильно оформить и вести его, потому что работа ведется, она ведется практически везде. Там у «Лизы Алерт» порядка 30−35 своих региональных отделений, у нас 60, то есть покрытие достаточно по России очень хорошее и плотное. Все работает в той или иной мере своих компетенций и возможностей. Но какие-то случаи, которые можно подчеркнуть, как хорошо, это можно. А остальное «плохо» назвать и язык не повернется, люди-то работают, и результат есть.

В.И.: Еще хотелось бы уточнить, что в июле был громкий случай в Воронеже, 3-х летний мальчик пропал, пока отец был на сенокосе. И его нашли погибшим, через 6 дней. После этого Воронежская общественность взбунтовалась, создали петицию с требованием создать единую систему оповещения. Вот прошло несколько месяцев, что-то в этом русле изменилось?

Д.В.: По Воронежской области я вам не смогу дать комментарий. Я вам могу авторитетно сказать, что такие изменения в Липецке есть.

В.И.: Они всероссийскую систему оповещения предлагали создать, что вот нужно оперативно реагировать, когда речь идет о пропавших детях.

Д.В.: Систему всероссийского оповещения мы предлагаем примерно с 2014 года. Мы очень активно об этом говорим и говорим на всех площадках. Более того, у нас даже есть формула этого оперативного оповещения, в каких случаях и кто должен оповещаться и в каком объеме. И все это неоднократно доносилось, и об этом неоднократно говорилось. Вы понимаете, для того, чтобы принять такие решения, необходима чья-то воля, кто скажет, что готов этот вопрос вести. Никто не возглавляет это направление. Все как бы участвуют, все как бы обсуждают, но именно с точки зрения возглавить это направление, оседлать его именно с государственной позиции, именно как государственная воля — вот этого, к сожалению, нет.

М.Ц.: Напомните для родителей тех детей, у которых они пропали, алгоритм действий, что нужно сделать, куда нужно обращаться, как нужно себя вести?

Д.В.: Самое главное, если у вас пропал ребенок, нужно не откладывая сразу сообщить в полицию, это первое и золотое правило. Чем быстрее это будет сделано, тем лучше.

В.И.: Самому 2−3 часа не искать ребенка, а сразу звонить в полицию?

Д.В.: Это никогда не мешает делать одновременно, то есть вы можете позвонить даже на улице по 112 и сообщить, что у вас пропал ребенок, и вы судорожно его ищите, и продолжать эти поиски своими силами, оповещая родных, близких, друзей ребенка и так далее. Это вы можете делать совершенно свободно и совершенно спокойно. После того, как вы сообщили в полицию, она вам, возможно, сама порекомендует обратиться к волонтерам. Это и общественный контроль, с одной стороны. А с другой стороны, это непосредственная помощь руками, ногами для того, чтобы скорейшим образом вернуть вашего ребенка обратно. И самое главное правило, для того, чтобы не случилось этого, — это постоянный разговор с вашими детьми, это постоянная профилактика, это постоянно говорить о том, чтобы ребенок сообщал о своем передвижении. Если у него садится телефон, чтобы рассказал об этом. Если он зашел к другу своему, тоже он должен об этом сказать обязательно, то есть тесный контакт с ребенком. И нужно еще ставить в известность ребенка о тех случаях, какие с ним могут произойти на улице. Это обязательное золотое правило.

В.И.: Возвращаясь к теме создания национального центра поиска пропавших детей, нормально ли отделять поиск детей от поиска людей в целом? Есть какие-то различия, когда ты ищешь взрослого человека или ребенка, в чем тут различия?

Д.В.: Дело в том, что дети — это та категория, которая максимально социально уязвима. Если у нас пропал ребенок и взрослый человек, это разные истории. Ну, ребенок не пропадет из-за того, что он кредитор, он у нас, прошу прощения, если уж так сравнивать со взрослыми людьми, он не загуляет с какой-нибудь подругой или другом где-нибудь в номерах. А вот со взрослыми истории такие бывают. И они очень специфичны. Все-таки взрослый человек в большей степени ответственен и отвечает за свою собственную жизнь, нежели ребенок. Поэтому выделение детей — безусловно. Особенно, как наша организация, мы этот вопрос четко разделили в свое время, выделили в отдельную компетенцию и объединены именно по принципу поиска пропавших детей. Когда пропал ребенок, это всегда чрезвычайная ситуация, по большому счету. Потому что мы на момент его пропажи не знаем, что случилось, его похитил какой-нибудь злодей, он просто задержался у друга, и у него сел телефон. Мы знаем, что он ушел, и он защитить себя потенциально не может в любом случае. И именно по этой причине дети выносятся за скобки и в отдельную категорию, требуя особого внимания.

А со взрослыми людьми у нас бывает так, что пропал какой-нибудь лоб 30 лет, а потом мы выясняем, что он задолжал денег, уехал вместе с другом куда-то на дачу, там скрывается и пьет. И отвлекать, сами понимаете, по таким случаям волонтерский ресурс было бы излишним. Поэтому в рамках оказания помощи по взрослым людям мы ограничиваемся — например, заблудился в лесу, это старики и инвалиды, которые нуждаются в помощи на улице, это, безусловно, люди, потерявшие память, которые дезориентированы в городской среде. Это те люди, которым, безусловно, нужна помощь. И следственные органы, кстати, это очень хорошо понимают. И большое спасибо сотрудникам МВД, СК, которые привлекают нас дозированно и именно в тех случаях, где эта работа крайне необходима. Где необходимо внимание общественных организаций для решения таких сложных вопросов, где действительно требуется помощь общества и граждан.

М.Ц.: Дмитрий, большое вам спасибо за то, что нашли время с нами пообщаться и поделились своим мнением.

Д.В.: До свидания.

М.Ц.: Следующий участник нашей программы — Игорь Мороков, уполномоченный по правам ребенка в Свердловской области. Игорь, здравствуйте.

Игорь Мороков: Здравствуйте.

М.Ц.: Расскажите, а насколько сейчас актуальна тема пропажи детей для Свердловской области?

И.М.: Вы знаете, напряженная ситуация остается. И хочу сказать, что 2017 год дал небольшой рост по этому направлению. К нам как раз пришла информация из ГУ МВД по Свердловской области, ситуация немножко ухудшается, 2591 ребенок у нас уходил, это из семьи, из учреждений различного типа, из государственных учреждений. То есть рост есть, и он по всем направлениям. Актуальность проблемы по этому направлению остается.

В.И.: Как думаете, достаточная ли работа проводится, если вдруг поступает сообщение о том, что ребенок пропал, и необходимы поисковые мероприятия?

И.М.: Алгоритмы такой работы разработаны, особенно для учреждений и организаций для детей сирот, для других организаций есть более-менее четко выстроенная система, прямо по часам, по времени определяется, какие действия нужно предпринимать. И они, конечно, дают свой результат, ребят возвращают. Цифры, конечно, большие, но это не говорит о том, что дети остаются в розыске. У нас по накопительной системе 31 ребенок остается ненайденным, но это за последний десяток лет, но в основном дети возвращаются обратно. То, что касается семьи, тут тоже есть рекомендации, как нужно поступать, и мы рекомендовали не задерживаться с поисками, нужно обращаться в правоохранительные органы, тут тоже эти рекомендации существуют. И то, что касается государственных органов, то там за этим очень четко смотрят специалисты по делам несовершеннолетних, чтобы этот алгоритм выполнялся в полном объеме.

М.Ц.: Я вас правильно поняла, основная причина пропажи детей — это то, что они сами уходят?

И.М.: Да. И как правило, это проблема нарушения коммуникаций «взрослый — ребенок», «ребенок — ребенок». Вот в этом лежит основная причина.

М.Ц.: Как вы считаете, создание национального центра поиска пропавших детей, как мы выяснили в начале программы, это уже 5 такое учреждение. Сможет ли оно как-то поспособствовать улучшению ситуации в этой сфере? В том числе, звучат предложения о создании региональных отделений по всей стране, то есть в Свердловской области, возможно, подобного рода отделения появятся.

И.М.: Да, такие проекты существовали, я с вами согласен. Еще Павел Астахов этой проблемой занимался, когда был уполномоченным при президенте РФ. У нас мониторинговый центр был создан, там несколько организаций были его учредителями, «Муниципальный щит Москвы», насколько я помню, волонтерские организации и так далее.

В.И.: Да, в 2005 году открывали такой национальный центр поиска.

И.М.: Да, мониторинговый центр, но мы не особо ощутили на себе его практическую значимость. Это все-таки мониторинговый центр. Но сейчас, насколько я понимаю, речь идет о создании более прикладного механизма участия в поисковых мероприятиях. Я думаю, что все то, что касается разработки методических рекомендаций, — наверное, такие центры нужны, потому что та практика, с которой мы сталкиваемся, когда ищем детей, особенно у нас в июне 4-летний Дима в районе водохранилища ушел, и там его искало огромное количество народу. И иногда они приносили больше проблем, чем пользы. Регулировать эти процессы, конечно, надо. И я думаю, что если с этой точки зрения, то центр бы не повредил. Если бы он был создан в прикладном варианте.

М.Ц.: На презентации этого проекта нового также звучала мысль о том, что иногда полиция во время поиска ребенка отказывается взаимодействовать с группами людей, которые хотят помочь, но они не имеют достаточных навыков, и полиция им отказывает в том, чтобы они принимали в этом участие. Как вы думаете, действительно ли это нужно делать или нужно привлекать всех?

И.М.: Я еще раз вернусь к тем позициям, которые были озвучены чуть раньше. Иногда это огромное количество людей, которое приезжает, оно наносит вред, и у представителей МВД и МЧС есть основания ограничивать поступления этих людей. Тут же помощь можно оказывать, не обязательно выходя в лес, и ногами где-то проходить. Я еще раз говорю, пример поиска Димы показал, что эти вещи можно регулировать. И действительно, специалисты в области поиска детей говорят: «Ребята, до сюда можно, а дальше не стоит, иначе вы приносите неудобства и вред поисковым мероприятиям». Но люди, которые хотят оказать помощь, — это огромнейшая сила и такой ресурс, который надо обязательно использовать, но не обязательно к выходу в лес. Например, у нас приезжали люди, они привозили горячее питание, они привозили теплые вещи, потому что там уже погода начала портиться, они привозили резиновые сапоги, одежду и так далее. То есть сегодня по разным направлениям может оказываться помощь гражданскими активистами в поиске детей. Но то, что ограничивают — я думаю, что есть основания. Мое отношение точно такое же, оно выстроено на практических моментах, связанных с поиском детей. Мы встречаемся с ними после каждого случая, когда вот такие массовые поиски проходят.

М.Ц.: А если продолжать тему участия людей, которые мало подготовлены к деятельности по поиску детей, также в СК предложили организовывать специальные курсы, специальные обучения для этих людей. Как думаете, будет ли это эффективно?

И.М.: Я как раз это и имел в виду, когда говорил, что если у нас появятся эти центры, и они получат разветвленную сеть, вот я как раз об этом и говорил, чтобы это был не просто мониторинговый центр, который собирал информацию и распространял ее в сети интернет и так далее, а проводил специализированные занятия для людей, которые выходят. Вот в таком разрезе я вполне поддерживаю идею по созданию центров, которые бы готовили людей для участия в поисковых мероприятиях.

В.И.: Если бы вас спросили, что еще можно изменить в этой сфере, чтобы поиск пропавших детей был более эффективным, помимо обучения волонтеров, помимо создания новых структур что бы вы еще предложили?

И.М.: Мне кажется, что опыт достаточен уже у наших специалистов и у тех людей, которые есть. Ведь в этой сфере работают несколько общественных организаций. И у нас есть организация «Сокол», которая по каким-то причинам, это личное дело, они не взаимодействуют, они по своим направлениям идут. Мне кажется, сегодня вполне достаточно опыта, средств и сил, которые позволяют искать детей и находить их. Может быть, это не укладывается в тематику нашего разговора, но нужно научить взрослых понимать своих детей и делать так, чтобы дети не уходили из домов или еще откуда-то.

В.И.: Это немаловажный момент. И этому у нас будет посвящена беседа со следующим спикером. Игорь Рудольфович, спасибо большое, что нашли время с нами побеседовать. До свидания.

И.М.: До свидания.

М.Ц.: На связи со студией Юлия Лезова, практикующий психолог. Юлия, здравствуйте.

Юлия Лезова: Здравствуйте.

М.Ц.: Сегодня поднимаем такую проблему, как пропавшие дети. И наши участники программы уже отмечали, что не редко, а даже основной причиной пропажи детей является то, что они сами уходят из дома. Скажите, почему может возникнуть такая ситуация, что у ребенка может появиться желание уйти из дома, и как это предотвратить?

Ю.Л.: Помимо того, что если мы сразу исключаем причину органического поражения, когда ребенок попросту не может контролировать свое поведение, и имеем дело со здоровыми детьми, то главной причиной является избавление детской психики от накопившегося напряжения. Напряжение может возникнуть из-за того, что потребностей ребенка в семье не слышат, его не понимают. Или постоянно и регулярно наказывают. Ребенок убегает из дома, это его способ справиться с накопившимся напряжением, которое существует семье. Таким образом ребенок может привлекать внимание родителей к себе, к своим нуждам, к своим потребностям. Он может таким образом кричать о несправедливости, что с ним несправедливо обращаются.

Конечно, к причинам ухода ребенка из дома также относится желание получить контроль над ситуацией, это когда ребенок уже достаточно взрослый, то есть более 10 лет. Это подростковый возраст, то есть — хочу и буду, хочу уйти и ухожу. Ну и, конечно же, это незнание и отсутствие эмоционального опыта при встрече с реальной опасностью, которую несет в себе улица. То есть ребенок может просто не знать, чем ему может грозить уход из дома на улицу, с кем он там может встретиться, в какие ситуации он может попасть. И неимение такого опыта только поддерживает ребенка в том, чтобы он ушел из дома по уже озвученным выше причинам, потому что дома ребенку, скорее всего, эмоционально плохо.

В.И.: Смотрите, в полицию поступает обращение от родителей, что у них пропал ребенок. Сотрудники проводят беседу с родителями. Вот уже в рамках этой беседы можно понять, мог ребенок сам уйти или же причины кроются в другом, что его похитили, он заблудился и прочее?

Ю.Л.: Можно понять по беседе с родителями, то есть какие ответы дают родители. Наверное, в каждом индивидуальном случае на этот вопрос стоит отвечать отдельно, потому что, скорее всего, если родитель не очень хорошо знает, что ребенку было интересно, почему он ушел, и как-то заикается, замыкается и не может объяснить. И помимо того, что родитель может быть попросту встревожен, в этом случае нужно задавать наводящие вопросы. Например, какой характер общения был с этим ребенком. Вероятно, это поможет пролить свет на то, что ребенок ушел сам или его похитили.

М.Ц.: Вы сказали, что если ребенка часто наказывают, он может уйти из дома. А как тогда организовать воспитательный процесс, чтобы объяснить ребенку, что такое хорошо, а что такое плохо, и в то же время не допустить таких ситуаций?

Ю.Л.: В первую очередь, родителям важно понимать и следовать принятым в семье нормам и правилам, а также озвучивать их ребенку. То есть уходить из дома нельзя, ребенок должен это четко знать с раннего возраста. В раннем возрасте мы часто читаем детям сказки про опасности, которые подстерегают героя, когда он покидает отчий дом. То есть ребенок маленький понимает, что уход из дома — это опасная ситуация, если ему читают соответствующие сказки. Я не говорю о том, что его нужно запугивать этими сказками, но через опыт сказок ребенок приобретает тот опыт, который поможет ему ориентироваться, приемлемо ему уходить из дома или нет.

Также я сказала о том, что часто ребенок убегает, пытаясь избежать наказания. Так вот, от этих жестких физических наказаний родителю стоит отказаться. И наказание не только подразумевает тычки и установку в угол, но и отказаться от эмоциональных наказаний, когда родитель кричит, унижает, давит децибелами, пытается загнать ребенка в угол, чтобы он согласился с требованиями родителей. Это все очень сильные наказания, от которых стоит отказываться. Конечно же, стоит заменить способы поощрения ребенка на более приемлемые. Например, родители поощряют ребенка покупкой каких-то дорогих игрушек или предметов за то, что он ведет себя хорошо и правильно. Это верный путь к зависимости для ребенка, когда он будет за любой идеальный поступок требовать от родителя какого-то поощрения. И если он его не получит, он может демонстративно уйти из дома. Вот чтобы избежать такой ситуации, родителю стоит ребенка поощрять словесно, душевно, любовно, вместо того, чтобы как-то материально стимулировать его на хорошие поступки.

И что касается улицы, все-таки хорошие и интересные семейные прогулки за городом никто не отменял. Если ребенок осваивает природу, город вместе с родителем, у него меньше соблазна исследовать его в одиночку. Поэтому родителю, помимо того, чтобы заниматься умственным воспитанием ребенка, стоит заниматься расширением его кругозора. А этому очень способствуют семейные поездки.

М.Ц.: Скажите, нередко бывает такое, что ребенок попал в плохую компанию. И вот он скрывает ее от родителей. Родители могут вовремя обратить внимание, как-то заподозрить, что он действительно под дурным влиянием находится и может уйти из дома под давлением своих новых друзей?

Ю.Л.: Родителю стоит быть в курсе любых друзей ребенка, но выяснить он это может, только поддерживая постоянно теплый и эмоциональный контакт со своим ребенком. Если ребенок доверяет родителю, он рассказывает о том, какие у него есть друзья. Иметь какие-то чудодейственные способы выяснить, есть там у ребенка плохие знакомые, — такого нет. Это нужно быть только экстрасенсом и видеть насквозь. Верный способ быть в курсе дел своего ребенка — это быть теплым, вежливым, доверительным, уважающим его личность. Тогда ребенок будет делиться, будет рассказывать, кто он, где он и с кем он. И уже по ответам ребенка вы как чуткий родитель точно услышите, что тут точно что-то не так, и надо про этого мальчика расспросить подробней. И тогда это даст всю необходимую информацию для того, чтобы уговаривать ребенка отказываться общаться с ним или продолжать. В любом случае, верный способ — это общение. Это единственный и самый верный способ избежать любых отрицательных контактов.

М.Ц.: Мы сегодня очень много уже поговорили о создании национального центра поиска пропавших детей. И я бы хотела спросить, а как вы считаете, может быть, при таком центре было бы неплохо организовать какую-то психологическую помощь и для родителей в тот момент, когда их ребенок пропал, и они находятся в стрессовой ситуации, могут паниковать?

Ю.Л.: Мне лично неизвестно, проводится ли такая работа. Но подобная идея очень здоровая и не только в отношении создания подобных центров, а вообще в любых центрах, связанных с работой с людьми. Вообще социальных институтов, по моему мнению, должно быть больше, и они должны быть снабжены соответствующими штатными единицами, в том числе, там должны быть не только социальные сотрудники, но и психологи. Психология должна служить людям, а не быть изолированной областью, какой она во многих ведомствах является. Как будто зона человеческого поведения и общения — это что-то отдельное, а нарушение или наказание — это отдельно. Нет. Это должно работать вкупе, в сцепке, потому что на кону человеческие жизни. И мое убеждение, что такие единицы должны работать.

В.И.: Спасибо большое, что побеседовали с нами. До свидания.

Ю.Л.: До свидания.

М.Ц.: Это была программа «Угол зрения». У микрофона работали Валентина Ивакина и Мария Цыганова. До свидания.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Научный четверг

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments