Почему в России за 10 лет стало втрое меньше детей-сирот, и что будет дальше?

Как эксперты объясняют сокращение числа детей-сирот в стране более, чем втрое, и можно ли рассчитывать, что тенденция продолжится? Также узнали, почему приёмные семьи стали охотнее брать детей-инвалидов, и какие результаты принесла «демонизация» органов опеки.
Эксперты: Елена Альшанская — руководитель благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам»; Алена Синкевич — координатор проекта «Близкие люди» БФ «Волонтеры в помощь детям-сиротам».

*Техническая расшифровка эфира

Валентина Ивакина: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Zoom». У микрофона Валентина Ивакина. В рамках сегодняшней программы мы поговорим о том, что в России стало втрое меньше детей-сирот. Такие цифры озвучили некоторые ресурсы, в частности, «Известия» об этом пишут со ссылкой на руководителя портала «Усыновите.ру» Армена Попова.

Число детей-сирот в России за 10 лет сократилось более чем втрое: со 187 тыс. до 51,8 тыс. В рамках сегодняшней программы будем разбираться, чем это обусловлено. У нас будет несколько спикеров: Елена Альшанская, руководитель благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» и Алена Синкевич, координатор проекта «Близкие люди» БФ «Волонтеры в помощь детям-сиротам».

Армен Попов, руководитель портала «Усыновите.ру» говорит, что не только снижается число детей-инвалидов в России, но также все большее количество семей решаются на то, чтобы взять в семью ребенка с заболеванием, например, с ДЦП или с синдромом Дауна. Например, только в Москве с 2013 по 2016 год число детей с ограниченными возможностями здоровья, устроенных в семью, увеличилось с 58 до 211 человек.

«Первый зампред комиссии по поддержке семьи, материнства и детства Общественной палаты РФ Юлия Зимова рассказала „Известиям“, что больше всего детей-инвалидов усыновляют и берут под опеку жители больших городов. Также много приемных родителей на юге страны — среди людей, проживающих в частных домах, имеющих свои земельные участки».

Также СМИ сообщают, что в то же время снижается количество отказов от младенцев в роддомах. Якобы не последнюю роль в этом играет создание региональных служб профилактики отказов от новорожденных. По статистике «Усыновите.ру», с 2013 по 2015 годы с 5,8 тыс. до 4,4 тыс. сократилось количество детей, оставленных матерями при рождении.

Приступаем к беседе с нашими спикерами. С нами на связи Елена Альшанская, руководитель благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам». Здравствуйте.

Елена Альшанская: Добрый день.

В.И.: Обсуждаем сегодня положение детей-сирот в России. Руководитель портала «Усыновите.ру» озвучил, что за последние 10 лет в России число детей-сирот сократилось более чем втрое. Чем такие цифры можно объяснить, как вы думаете?

Е.А.: Надо понимать, что, в первую очередь, они говорят о том, как все было не очень здорово в конце 1990-х — начале 2000-х годов, в той ситуации, в которую мы вышли с огромным количеством учреждений для детей-сирот, открывались в 1990-е новые, не хватало приютов, чтобы детей можно было размещать. То, мы действительно изменились за это время, что ситуация поменялась, что мы не живем, как в 1990-е, не только в каких-то видимых глазу изменениях, но и с точки зрения проблемы сиротства. Действительно, сильно поменялось, и вот это ощущение огромного количества детей — беспризорники, которые были у станций метро, которые жили там, где проходит теплотрасса, — вот это все свидетельствовало об этом, огромные цифры, которые были и от которых мы действительно очень сильно ушли. Конечно, изменилась социальная ситуация с точки зрения тяжелого, чудовищного неблагополучия. Безусловно, она изменилась с 1990-х — начала 2000-х. Кроме того, заработали какие-то программы. В первую очередь, где-то с 2006 года активизировалось семейное устройство.

В.И.: То есть можно такой вывод сделать, что эти цифры говорят о том, что ситуация в этой сфере в России значительно улучшилась?

Е.А.: По сравнению с 1990-ми — началом 2000-х — безусловно. И не только в этой сфере, но и во всех остальных сферах. Можно сказать, что из тяжелейшего социального и экономического кризиса мы все-таки вышли.

В.И.: 50 тысяч сирот сегодня в России, это конечная цифра, которая озвучивается. Это много или мало? Если сравнивать с другими странами.

Е.А.: Во-первых, эта цифра, с моей точки зрения, не совсем корректна. Это дети, которые на данный момент находятся в банке данных о детях, нуждающихся в семейных устройствах. Здесь разные ситуации. Вопрос, почему дети там находятся или не находятся. Если мы говорим о детях, живущих в учреждениях, — их больше 80 тысяч по официальной статистике, по экспертной — еще немножко больше. Потому что у нас есть дети, которые находятся по заявлениям, у нас есть сложности иногда с попаданием непосредственно в эти данные статистики детей. Но, конечно, по сравнению с теми цифрами, которые были 10 лет назад, когда мы говорили о более чем 200 тысячах, 300 тысячах детей, это большой прорыв, действительно, это серьезные перемены.

В.И.: Озвучивается информация, что в России стали реже лишать родительских прав.

Е.А.: Это так и есть. В 2011 году у нас более 74 тысяч было случаев лишения родительских прав в год. А в прошлом году было уже около 40 тысяч, на 30 тысяч меньше. Это очевидный тоже прогресс. Хотя, конечно, не в три раза. Вы чувствуете разницу в снижении количества лишений родительских прав и общего количество детей. Все-таки количество лишений родительских прав снижается намного медленнее. Потому что все еще для нас это одна из основных мер — как это странно ни звучит — помощи ребенку. Это и звучит странно, и на самом деле странно и абсурдно. А если сравнивать, например, тот же 2011 год, когда у нас были одни из самых высоких показателей по лишению родительских прав, 73 с лишним тысячи, — аналогичный год во Франции, где населения в два раза меньше, чем у нас, было 209 случаев лишения родительских прав за год. 70 с лишним тысяч и 209 случаев. В той же самой Финляндии, которую у нас очень любят костерить в СМИ как главных отнимателей детей, вообще с конца 1980-х годов нет такой категории, как лишение родительских прав. То есть родитель всегда имеет права на своего ребенка, он может быть ограничен, но он может восстановиться. Нет ситуации, когда он лишен этой возможности.

На самом деле, мы были лидером, по крайней мере, в Европе, и пока еще остаемся лидером по количеству лишения родительских прав. Это очень грустное лидерство. Не думаю, что можно гордиться. Конечно, несмотря на то, что у нас идет снижение лишений родительских прав, потому что количество выявленных детей просто уменьшается, в отношении которых необходимо эту процедуру проводить. И конечно, потому что все-таки отчасти благодаря СМИ, которые начали об этой проблеме говорить, о том, что очень много лишают родительских прав, что есть ситуации, когда изъятие ребенка из семьи происходило по недостаточным основаниям, есть у этого минус — такая демонизация органов опеки, которая в наших СМИ произошла. Но одновременно с этой демонизацией, конечно, возникла ситуация, в которой органы опеки, суды стали осторожнее намного. И у них есть не письменные директивы, но произнесенных вслух, о том, что им нужно снижать количество лишений и увеличивать количество восстановлений в родительских правах.

Опять же, если смотреть на статистику, количество восстановлений в родительских правах не сильно растет. Даже с 2015 на 2016 год уменьшилось, по-моему, 1,5 тысячи примерно количество восстановлений. То есть лишений — все еще десятки тысяч, а 1,5 тысячи — тех, кто восстановился, чуть-чуть меньше, чем в 2015 году. Конечно, это говорит о том, что у нас все еще не работает система восстановления детско-родительских отношений. У нас все еще лишение продолжает оставаться главным инструментом социальной работы, это странно, конечно. И не очень активно работают над тем, чтобы семьи восстанавливались, чтобы детей возвращали домой, чтобы в доме менялась ситуация, и если были какие-то вещи, которые были серьезной угрозой, то они были устранены.

И это проблема, в первую очередь, конечно, отсутствия у нас хорошей, работающей, доступной на местах социальной инфраструктуры. Начиная от каких-то очень простых, базовых вещей. Например, социальное жилье. У нас его практически нет. То есть те категории, которые могут получить социальное жилье, — это очень немного категорий, и есть всякие истории с очередями. Есть у нас для погорельцев маневренное жилье. Но, например, ситуация, когда семья с ребенком, родители потеряли работу, временно, в силу каких-то причин оказалась на улице, — она у нас не закрыта в законодательстве в прямом смысле слова ничем. В этой ситуации, скорее всего, маме предложат сдать ребенка в приют и как-то самостоятельно выживать в условиях отсутствия места жительства.

У нас же еще и очень странная история, связанная с так называемой отмененной пропиской, которой якобы нет, а в реальности, конечно, постоянная регистрация выполняет ровно ту же самую функцию. Потому что еще люди, которые не имеют постоянную регистрацию по месту своего реального проживания, оказываются чаще всего оторванными от любой социальной поддержки. Это уже региональное законодательство, оно разное. Но я не побоюсь предположить, что в большинстве регионов, к сожалению, социальная помощь оказывается жителям этих регионов постоянным. Например, есть приюты для мам с детьми, которые оказались на улице. Здорово, казалось бы. Из них очень много государственных. Но во многих регионах — в Москве, в Подмосковье и в других — мама может попасть в этот приют с ребенком, только если она имеет постоянную прописку в своем регионе. Если она имеет постоянную прописку, скорее всего, имеет и собственное жилье, она в редких случаях нуждается в этом приюте. А, например, в Барнауле государственный приют не смотрит на прописку женщины с ребенком, он смотрит только на то, что она оказалась на улице, и ей нужна крыша над головой.

То есть это уже не федеральное законодательство, а региональное. Но большинство регионов исходит из того, что социальные услуги они дают только тем, кто у них на территории постоянно зарегистрирован. Значит, человек, который не имеет жилья в собственности, и никто его не обязан прописывать — у вас нет своей квартиры, кто обязан вас постоянно зарегистрировать? Никто.

В.И.: А если говорить про количество детей-сирот именно по регионам, можно какую-то карту нарисовать — здесь с сиротами благополучнее, здесь похуже?

Е.А.: Конечно. К сожалению, не смогу вам прямо сейчас на это ответить, потому что есть сводный отчет, федеральный, я его как раз-таки смотрела, а есть отчет по регионам. Но отчет по регионам — это много-много отчетов по каждому региону. Для этого нужно их все просмотреть и понять, кто у нас лидер, кто не лидер. К сожалению, я не готова сейчас ответить на ваш вопрос.

В.И.: Некоторые эксперты говорят, что в Москве, например, полегче с этим дела обстоят, семьи охотнее берут приемных детей, чем, допустим, где-то на окраинах.

Е.А.: Да. Во-первых, москвичи берут детей не только из Москвы. Москвичи активно берут детей со всей страны. Это основной поставщик приемных семей, Москва как регион. Они очень активны, они приезжают в другие регионы. Москва — это огромный город, он сам по численности населения даст фору многим регионам. И во-вторых, будем честными, он более благополучен, чем многие российские регионы. Люди понимают, что могут себе позволить.

Нельзя сказать, что это только Москва. В других регионах, особенно в крупных — Новосибирск, Екатеринбург — тоже довольно активно семейное устройство на местном уровне, когда свои родители берут детей. И понятно, что при этом мы имеем какие-то регионы — например, Чита, — у которых не очень хорошие статистические данные были всегда, я не думаю, что в этом году это будет как-то отличаться. Туда ехать далеко москвичам, и у своих людей недостаточно ресурсов, не выстроена система поддержки, подготовки.

К чему я такое большое время потратила на рассказ про все эти прописки? Вообще нужно понять уже, мне немножко странно, что мы в СМИ продолжаем говорить так, как будто мы живем 10 лет тому назад. Вы увидели эти цифры, они изменились, вас это зацепило — надо же, в три раза больше. Изменилась социальная ситуация и изменилось понимание того, в чем проблема. Самая ключевая вещь, которую на этом уровне своего развития уже начинает понимать наша система государственная, что ключевое решение проблемы социального сиротства — это не бесконечный поиск приемных родителей, а работа с кровной семьей. Такой важный этап развития этой государственной системы помощи детям, когда возникает понимание, что детей не только нужно забрать из семьи и дальше куда-то устраивать, а вообще-то нужно думать о том, как вернуть их домой.

И вот у нас действительно — это видно по реакции журналистов, которые никогда не думали в эту сторону, потому что эта тема практически не обсуждалась в СМИ, все эти годы семейного устройства мы воспринимали детей в детских домах — у нас есть дети, нам нужно их куда-то устроить. И дальше мы представляем новую семью, и все разговоры идут вокруг этого. То есть понимание того, что эти дети имели свою старую семью, — только сейчас каким-то образом мы до него дозреваем. Даже на государственном уровне зачастую быстрее, чем на уровне СМИ. И когда у нас в СМИ, например, говорят об ужасных изъятиях детей просто так — тоже там полно перегибов, чаще всего это не просто так, а был какой-то повод. Но повод был на самом деле для того, чтобы семье оказывать помощь и поддержку. Так вот, мы совершенно не сводим в своей голове в одно целое тех детей, которых непонятно почему изымают из семьи, и тех детей, которых потом нужно устроить в новую семью. Это одни и те же дети.

Это нужно понимать, что у нас на сегодня до сих пор, несмотря на эти падающие цифры, как я уже сказала, лишение родительских прав не настолько сильно упало. У нас до сих пор дети появляются в учреждениях, потому что в огромном количестве случаев не была оказана в достаточной мере поддержка их кровных семей, не была и потом не оказывается, и по возвращению ребенка в семью тоже не работают службы, потому что этих социальных институтов на местах нет, либо они тоже не очень понимают всего этого, потому что все эти годы система работала в одну сторону — дети из семьи попадали в учреждение и дальше попадали уже в другую семью. А вот этой дороги возвратной практически не было. Она сейчас только начинается. Важно об этом говорить, важно, чтобы люди это понимали.

Что происходит на этом этапе? Происходит формирование потребности, в том числе, в новом типе приемных семей, которых у нас практически не было. То есть те семьи, которые готовы взять ребенка временно, с прицелом на то, что семья установится в своих правах и ребенка заберет. Например, семья может лечиться, находиться на реабилитации или там действительно очень тяжелая жилищная ситуация или зависимости. То есть некий процесс, который требует времени, и именно сейчас ребенок не может с ними находиться, но потом он туда вернется. Так как у нас до этого вся система семейного устройства была однонаправленная, как я уже сказала, и семьи воспринимали ситуацию прихода ребенка в семью как ситуацию всегда-навсегда — ребенок приходит в семью, все, дальше он будет там жить.

А когда сегодня мы начинаем наконец-то объективно смотреть на ситуацию с детским населением в наших детских домах и понимаем, что далеко не всегда это вопрос насилия в отношении детей или жестокого обращения, то есть те единственные случаи и ситуации, которые на самом деле должны приводить к тому, то ребенок устраивается из одной семьи в другую, — это там, где ему угрожала опасность, где в отношении этого ребенка в семье было какое-то насилие, действительно с ним жестоко обращались. И это не было вопросами просто непонимания, некомпетенции родительской в каких-то периодических мерах, а именно вот жестоким обращением, избиением, сексуальным насилием. Так вот, в этих ситуациях да, у нас действительно нужно ребенка передать в новую семью.

В ситуации, когда в отношении родителя к ребенку не было ничего плохого, но родитель не справлялся с какими-то социальными задачами или был некомпетентен в разных вопросах — медицинских, образовательных, в вопросах воспитания, — то там нужна иная социальная помощь. И вот мы только-только начинаем в эту сторону двигаться.

В.И.: Как много в современной России вот этих приемных семей нового типа, которые готовы на время взять ребенка, чтобы потом его вернуть в родную семью? Это 1%, 2%, 10%, может быть, половина?

Е.А.: Вообще ничего не могу ответить вам на этот вопрос — они у нас юридически никак не отличаются от других приемных семей. У нас их никто не учитывает и практически никто не рекрутирует. Регионы иногда, видя уже какую-то конкретную ситуацию — вот семья, явно справится, но сейчас бы ребеночку где-то побыть, — могут конкретным семьям предлагать таких детей временно. И мы такую практику, единичный опыт знаем, из разных регионов к нам идет эта информация, где так делают. Но это не фиксируется ни в какой отдельной статистике, это в основном единичные истории. Когда приемные семьи уже опытные, опека предлагает взять ребенка, объясняя, в какой ситуации находится семья, на время. Либо, например, когда мама сидит в тюрьме, это короткий срок, год-два.

И вот в этой ситуации было бы важно, чтобы государство наше научилось разделять те семьи, которые берут ребенка с прицелом на возврат в кровную семью, и те семьи, которые берут ребенка на постоянное воспитание к себе, навсегда. На сегодня у нас такого ни с точки зрения вообще понимания опек на местах, ни с точки зрения учета в каких-то статистических данных — у нас такого различия нет.

В.И.: От вас прозвучало, что есть семьи, из которых действительно стоит изымать детей — жестокое обращение и прочее. А каков процент таких семей? Чисто теоретически — сколько детей в современной России сейчас являются сиротами, потому что их изъяли из семьи, а по большому счету, их можно было бы вернуть в кровную семью, и при правильном подходе все бы было у них хорошо?

Е.А.: Если бы у кого-то в стране был ответ на этот вопрос, я думаю, мы могли бы намного эффективнее семейную политику в стране проводить. Но, к сожалению, ответа на ваш вопрос не существует. Сколько российских детей находится в опасном положении, неизвестно. Если говорить о детях, родители которых были лишены родительских прав, я вам сказала, что около 40 тысяч, к сожалению, не открыта передо мной статистика, это довольно классическая ситуация — у нас детей, которые по решению суда отобраны или родители лишены прав именно за жестокое обращение, очень немного. Мы суммировали разные элементы, когда, грубо говоря, можно так назвать — жестокое обращение, оставление в опасности — получается около 3−4 тысяч детей. Что все остальное, совершенно непонятно. Статистические данные не дают точную разбивку по статьям решений суда, они очень сильно обобщают.

Большой блок связан, конечно, с алкоголизмом и зависимостью, злоупотреблением. И понятно, что, скорее всего, там, где было злоупотребление, были действительно опасные для ребенка ситуации. Но так как у нас точной четкой статистики нет, то чисто на мой экспертный взгляд это выглядит так: конечно, нельзя сказать, что из 40 тысяч только 3 тысячи — это насилие, а всех остальных отобрали просто так. Там большой процент ситуаций, которые как насилие не смогли до суда довести по причине того, что это вообще довольно сложные дела, их сложно доказать, и очень часто опека даже не пытается париться, ей проще сказать, например, что там были антисанитарные условия.

Но, конечно, однозначно не все. Я подозреваю, что меньше, возможно, 50%. Наверное, 20−30% историй связаны с реальным насилием, жестоким обращением в отношении детей. Это только мой экспертный взгляд, потому что никто никогда не занимался тем, чтобы по статьям разбить, проанализировать все дела о лишении, не выборочно 2−3−10, а именно все, чтобы разобраться, насколько действительно причиной было насилие. С моей точки зрения, кроме насилия, никаких других причин быть не может. Понятно, еще может быть причина, что родители не готовы быть родителями, им не хочется воспитывать ребенка, вообще им не занимаются, оставляют дома одного и уезжают в другой город. Кроме пренебрежения своими родительскими обязанностями в отношении ребенка и насилия — все остальное должно быть причиной для работы с семьей, для помощи семье, а не для отбирания ребенка. Как минимум 50% детей, с моей точки зрения, находящихся в системе, — это дети, в отношении которых нужно выполнять какую-то работу.

Наверное, опять же, не с точки зрения реальных статистических данных, например, со слов руководителей учреждений, насколько мы можем им доверять. Они нам говорят, что 80% минимум детей — это дети родителей с зависимостью. Вот такое общее представление о контингенте детей у руководителя среднестатистического детского дома. Мы можем допустить, что это так и есть, что действительно 80%, это большая цифра. Это опять же говорит о том, что, когда мы такую ситуацию видим, мы понимаем, что это алкоголизм или потребление каких-то других веществ, — что абсолютно не хватает на местах реабилитации таких людей, чтобы они могли действительно пройти нормальную реабилитацию, потом социализироваться и быть хорошими родителями для своего ребенка.

Кроме того, будем честными, не всегда алкоголизм равен насилию, жестокому обращению в отношении ребенка. Бывает, что родители выпивают, но при этом им удается выполнять свои родительские функции. Они это делают, когда дети ложатся спать, например, они это делают в выходные, при этом детей стараются в этот момент скинуть на гостей, бабушек, погулять. Я не говорю, что пить хорошо — нет, однозначно. Я плохо отношусь к ситуациям, когда родители, имея ребенка, позволяют себе злоупотреблять, понимая, что это риски в отношении того, что он что-нибудь не то ребенку сделает, потому что каждый человек не очень за себя отвечает, он неадекватен в таком состоянии, и непонятные люди часто участвуют в этих ситуациях выпивки, и они несут риск для ребенка. Большое количество случаев сексуального насилия в отношении детей — именно от всяких собутыльников родителей, которые в этот момент в квартире оказались. И это очень большая опасность для детей. Поэтому, конечно, родители, которые считают, что алкоголь — это ничего такого страшного, они сильно заблуждаются.

Но в этих ситуациях нужна опять же работа. Для тех историй, где мы не имеем прямого жестокого обращения, а только злоупотребление алкоголем, и это как-то влияет на родительские функции, но при этом ребенка никто не избивает, никто его не подвергает опасности, то мы должны думать о том, как помочь такому родителю, если он готов, конечно, на это — меняться ради ребенка, справиться с зависимостью. У нас этого практически нет.

В.И.: Как думаете, в ближайшие годы какие тенденции наметятся в этой сфере? Если говорить про детей-сирот в России.

Е.А.: Я думаю, что останется тенденция к сокращению, но не какими-то огромными темпами. Потому что вот этот скачок за 10 лет, конечно, связан, в первую очередь, с тем, что мы преодолели вообще в стране ситуацию 1990-х. это объективно. Поэтому таких больших разрывов больше не будет. Но медленное падение, я думаю, продолжится.

В.И.: Елена, большое спасибо, что нашли время с нами побеседовать.

На связи с нами Алена Синкевич, координатор проекта «Близкие люди» БФ «Волонтеры в помощь детям-сиротам». Здравствуйте.

Алена Синкевич: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня говорим про детей-сирот. Некоторые ресурсы озвучили такую информацию, что за последние 10 лет число детей-сирот в России сократилось более чем втрое. В частности, звучат еще такие высказывания, что охотнее жители России стали брать детей с инвалидностью. Что вам по этому поводу известно?

А.С.: Поскольку я координирую работу проекта, основной фокус которого — это помощь в лечении и реабилитации для приемных семей, которые приняли детей с особыми потребностями, то есть которые, по сути, приняли детей инвалидов, то это, конечно, то поле, в котором я все время варюсь, которое мне хорошо знакомо. Не все, кто взяли детей с особыми потребностями, пришли в наш проект. Но за то время, пока я его координирую, количество семей выросло очень значительно и количество обращений выросло. И я узнала про большое число семей, которые не приходят в проект, но задают отдельные вопросы.

Действительно, если вначале приемная семья, которая принимает ребенка с инвалидностью, — это было исключение, то сейчас таких семей реально много. Мы смотрим, в родительских сообществах очень много общаются приемные родители детей с особыми потребностями. То есть действительно, впечатление такое, что в этом смысле лед тронулся. И я думаю, что этому есть несколько причин.

Одна из них и хорошая, и плохая одновременно. Многие семьи просто поняли, что когда принимаешь ребенка в семью, то фокус проблем основных и самых тяжелых лежит не в области соматического диагноза ребенка, а в области психологических проблем ребенка, которые у приемных детей есть неизбежно. Но оказывается так, что многие из этих проблем у детей с особенностями развития или детей с ограничениями развития бывают проявлены в меньше степени.

В.И.: СМИ сообщают, что охотнее всего сейчас приемные семьи соглашаются брать детей, допустим, с ДЦП или с синдромом Дауна.

А.С.: Нет, так бы я, конечно, не сказала. Про охотнее всего я бы не сказала. Я еще веду занятия в школах приемных родителей, и тут возникает интересная ситуация — если напрямую спросить, кто готов взять детей с особыми потребностями, все говорят, что не готовы. Дальше выясняется, что в слова «особые потребности» все вкладывают какой-то свой смысл, что-то страшит больше, что-то меньше. Но тем не менее, когда задаешь первый вопрос, прямой, то все говорят, что хотят маленького здорового ребенка. Или не очень маленького, но обязательно здорового. И потихоньку, по мере того, как идет с ними работа, у них выстраивается ощущение реальности, оно становится более адекватным. И тогда проявляется некий дрейф в направлении того, что небольшие физические нарушения — это то, с чем легче справиться, чем серьезные психологические проблемы. Я бы сказала так.

На мой взгляд, это происходит очень постепенно. То есть говорить о том, что люди предпочитают детей с особенностями развития, — на мой взгляд, это слишком смело.

В.И.: Насколько много детей-инвалидов в современных детских домах? Чтобы понимать масштабы происходящего.

А.С.: По оценкам, те дети, которые остались сейчас невостребованными в детских учреждениях, я не знаю точно, как они соотносятся, но это состоит из трех качественных категорий детей. Около трети — это дети с инвалидностью. Где-то треть, может чуть больше — это дети старшего возраста, подростковый возраст или предподростковый. И некоторое количество детей, где много сиблингов — вместе, братья и сестры, их трудно принимать, потому что надо принять сразу 4 или 5 детей. Не все могу сразу принять такое количество детей. Их нельзя разлучать.

В.И.: Если говорить про то, что меньше стали бояться россияне брать в приемные семьи детей с особыми потребностями, если бы вас попросили список озвучить — чем это можно объяснить? Сознание меняется, да?

А.С.: Да. Во-первых, очень важно — меняется сознание. И тут, конечно, огромный вклад СМИ, потому что, если вы заметили, в обществе происходят перемены, это же касается не только приема детей с особыми потребностями. Заметили вы или нет, что на улицах стало больше детей-инвалидов? И не только детей, взрослых-инвалидов. Общество сказало: оказывается, у нас есть инвалиды. Оно повернулось к этой проблеме лицом. Это раньше всегда бросалось в глаза, например, за границей, когда прямо казалось, что у них гораздо больше больных людей, чем у нас. Потом стало понятно, что дело не в том, что больных больше, а в том, что больные гораздо больше выходят из дома и гораздо больше времени проводят на улице и в обществе. И соотечественники видят, что да, таких людей довольно много.

У нас же была ситуация обратная. Все люди с особыми потребностями сидели дома запертыми. Или дома, или если от них отказались после рождения, они сидели в сиротских учреждениях запертыми. Их было не видно. И сейчас одновременно происходит и то, что стали брать больше этих детей, от которых когда-то эти родители от страха отказались, в приемные семьи, и те, у кого дома такие дети, стали смелее с ними выходить на улицу. То есть действительно на улице видишь гораздо больше людей, детей на колясках, чем раньше. Гораздо — это еще не так много, как хотелось бы. Но появился к этому интерес у людей и понимание, что эти люди есть, готовность стараться их понять и как-то помочь им жить среди обычных людей с обычными потребностями.

В.И.: Есть такое, может быть, заблуждение, а может и нет, что за детей-инвалидов, возможно, платят больше. И поэтому семьи идут на такой шаг.

А.С.: Вы знаете, я не могу сказать, что категорически не согласна, потому что наверняка среди всех случаев есть случаи про это. Но на мой взгляд, это исключения, потому что страна, которая так активно занимается торговлей ресурсами. Никакая зарплата приемного родителя не сравнится с тем, что при желании можно заработать, если ты — просто про корыстолюбие. Это все-таки совершенно отдельный образ жизни, совершенно специальный.

Другой разговор, что, может быть, я говорю словами человека, который живет в Москве, где легче найти работу. И что есть такие города, где кроме какого-нибудь ДТИ, который стоит в центре города и является градообразующим, там ничего нет. И может быть, из этого ДТИ действительно логично в такой ситуации взять детей, если у тебя есть силы, нет работы и есть ребенок. Путь этот не кажется мне каким-нибудь странным и порочным. Плохо, когда такие родители не сделают то, что должны сделать приемные родители, и то, что должны делать кровные родители, они не выполняют свою родительские обязанности, вот это вот плохо. История про то, что им дают много денег, не во всех регионах много — этого «много» точно не хватает на то, чтобы растить такого ребенка и делать все, что ему нужно. Иначе бы просто не было необходимости в нашем проекте. Мы это знаем очень хорошо, что многие услуги для таких детей невозможно получить бесплатно.

Поэтому мне это утверждение кажется очень ложным. Что многие родители не справляются в конечном итоге — да, так бывает. Даже не многие, я неправильно сказала, — некоторые родители не справляются в конечном итоге. Так бывает, потому что очень трудно растить ребенка с особенными потребностями. И вообще приемного ребенка растить нелегко, поэтому нужна поддержка профессионалов, потому что обычных житейских знаний в этой области часто бывает недостаточно. Нужно сопровождение, оно не всегда бывает квалифицированным, но, тем не менее, в этом направлении движение тоже происходит. Сказать, что с этим все хорошо, вообще нельзя, но тем не менее, перемены происходят. Я бы сказала так, что производная в этой точке у нас положительная.

В.И.: Если уже заговорили про зарплату, что в Москве, возможно, зарплаты побольше и в некотором смысле полегче брать ребенка с особыми потребностями в семью. Вот допустим, от зампреда комиссии по поддержке семьи, материнства и детства Общественной палаты РФ Юлии Зимовой прозвучали такие данные, что охотнее всего детей-инвалидов усыновляют и берут под опеку именно жители больших городов, то есть речь идет о столицах и городах-миллиониках. И нечто подобное наблюдается на юге страны. Вот видите ли вы такие тенденции, и если да, то чем их можно объяснить?

А.С.: Объяснить их довольно легко, потому что, к сожалению, у нас в стране очень много проблем, связанных с системой здравоохранения, с ее качеством. И когда у ребенка редкое врожденное заболевание, а мы говорим в основном о детях с врожденными заболеваниями, с каким-то редким или таким тяжелым, как ДЦП, оно не такое редкое, но оно очень тяжелое и имеет огромное количество разных проявлений, вариаций. Принцип один, а последствие может быть очень разное. И на месте, если ты живешь в маленьком месте, там найти помощь бывает очень трудно. Я уж не говорю о том, что если семья осознает, что она не может найти помощь на месте и что нужно обращаться в «большой мир», то нужно иметь компьютер, интернет. Без всего этого это очень трудно. Совсем не у всех образовательный ценз, наличие интернет-связи, наличие компьютера, наличие смартфона позволяет все это сделать.

Тут надо тоже это учесть, что такого рода помощь ориентирована всегда в большей степени на людей, которые умеют пользоваться современными средствами коммуникаций. А у нас это умеют делать не все. Есть много мест, где у нас есть радиоточка и телевизор и все. И плохая система здравоохранения, ты просто не доедешь до этой деревни 4 месяца в году, а то и 6. И вот надо понимать, что в таком месте, если рождается ребенок с инвалидностью, это очень тяжелое бремя. Там непонятно как его растят. Бывает такое, что у ребенка даже и костылей нет. А приемного ребенка такие семьи просто не берут, но я думаю, что им его просто не дадут, потому что у них нет доступа к ресурсам. Ресурсы у нас в стране развиты очень неравномерно, это не новость, к сожалению.

И это же касается даже жизни в больших городах. Даже в большом городе найти специалистов, которые разбираются в некоторых заболеваниях, не так легко. Но это и объяснение того, почему детей с особыми потребностями стараются распределить вокруг больших городов и в больших городах, это доступ к медицинской помощи, это все-таки, так или иначе, доступная среда, притом что пандусов не хватает, если мы говорим про детей с проблемами опорно-двигательного аппарата, то хотя бы асфальт есть. Потому что, если это маленький город или глубинка, то асфальт может быть такой, как будто его недавно бомбили, или не быть его вообще, потому что если это какое-нибудь село или деревня, то там нормальная распутица наступает 2 раза в году длинной по 2,5 месяца. И там с коляской вообще не проедешь. Так что вот такие совершенно бытовые и естественные причины.

В.И.: А какие прогнозы сейчас, вот есть дети с инвалидностью в России, какие перспективы в этом направлении? Говорите, что сейчас лед тронулся. Дальше может стать лучше? Если лучше, то какие шаги предпринимаются и какие есть предпосылки? И как это может на практике в дальнейшем проявляться?

А.С.: Я понимаю, что это смешно звучит, но на мой взгляд, самое важное — это изменение общественного мнения. Я думаю, что даже финансовые вливания в этом смысле менее значимы, чем изменение общественного мнения. Если бы от детей-инвалидов родители не отказались, они бы жили в своих семьях. Этим семьям было бы труднее или легче, в зависимости от того, что бы у них было с деньгами и как бы их принимало общество, потому что до настоящего момента ребенок-инвалид для многих семей означает социальную изоляцию, то есть люди становятся изгоями, и вся их жизнь становится очень тяжелой во многом, потому что они изгои, даже не из-за денег. И вот по мере того, как изменяется общественное мнение, по мере того, как на коляске станет возможным передвигаться по городу и куда-то выходить с этим ребенком, тогда жизнь уже перестанет быть такой пугающей. Это будет немного другая жизнь, но это не будет конец жизни.

И я надеюсь, что вследствие этого многие семьи перестанут отказываться от своих детей, в общем, они уже перестают. Врачам запретили на законодательном уровне уговаривать людей оставить ребенка. Я точно знаю, что младший медицинский персонал по-прежнему себе ни в чем не отказывает, но это тоже потихонечку меняется, потому что раньше все были уверены, что они уговаривают, исходя из лучших побуждений для родителей. Это меняется, и это очень важно.

А в целом — система образования меняется, то есть инклюзивное образование, в нем по-прежнему куча проблем, но оно хотя бы появилось, появилась концепция. Если есть законодательная возможность что-то менять, то дальше все зависит от людей, будут ли они использовать эту возможность или не будут. А вот притом что меняется отношение в обществе, есть шанс, что люди будут продолжать этим заниматься, и потихонечку это инклюзивное образование будет действительно инклюзивным и будет более гибким в отличие от этой фригидной системы, которую мы имели раньше.

Что тут еще сказать? Я не жду очень больших перемен в системе здравоохранения, потому что это очень длительный процесс, слишком много запущенных дел сейчас, оказывается. Не только в том, что врачей не хватает. Сейчас образование упало за последнее время. У молодых врачей часто просто знаний не хватает. Но тут более длительный процесс, но я на него надеюсь. Отдельные точки есть, где мы лечим своих детей, и я понимаю, что есть эксперты, у которых можно учиться. Но тут вопрос в том, придут ли учиться или не придут. Хотя, по сообщениям физического терапевта Екатерины Клочковой, в прошлом году открылась новая программа для медицинских вузов по физической реабилитации и эрготерапевтический подход, который во всем мире существует. Его не было только у нас. Поэтому тут тоже есть какие-то подвижки, мы пока просто не видим, как это все будет проявляться, потому что первые специалисты — это студенты, которые начали учиться только в этом году, и должно пройти какое-то время.

В.И.: Спасибо большое, что нашли время ответить на наши вопросы. До свидания.

А.С.: До свидания.

В.И.: Это была программа «Zoom». У микрофона работала Валентина Ивакина. До новых встреч.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Вторник со Львом Пономаревым

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments