Школьный психолог, тотальный досмотр и контроль соцсетей: как не допустить появления новых «ивантеевских стрелков»?

Один школьный психолог не сможет предотвратить ЧП в школе — заявляют эксперты. Также узнали, как действовать учителям и школьникам, если есть угроза жизни и здоровью.
Эксперты: Олеся Покусаева — детский и семейный психолог; Юрий Бещеков — руководитель группы охранных предприятий «Скорпион»; Ирина Волынец — председатель центрального совета всероссийского общественного движения Национальный родительский комитет; Яков Костюковский — кандидат социологических наук.

*Техническая расшифровка эфира

Александра Хворостова: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Угол зрения» на радио СОЛЬ, у микрофона Александра Хворостова. Поговорим мы сегодня о трагедии в Ивантеевке. Наверняка каждый из вас слышал, что 5 сентября этого года в подмосковной школе № 1 города Ивантеевки 9-классник Михаил открыл стрельбу из пневматического пистолета. Пострадали трое учеников, в панике они выпрыгивали из окон 2 этажа, один из подростков повредил себе позвоночник. Открытую черепно-мозговую травму получила оказавшая подростку сопротивление учительница, на которую стрелявший подросток напал с кухонным топориком. Нападавший был задержан и доставлен в полицию в сопровождении родителей. Сегодня в отношении этого молодого человека заведено несколько уголовных дел. СК дополнил обвинение статьи «Хулиганство» статьей «Покушение на убийство». Именно в ситуации, произошедшей в Ивантеевке, мы сегодня будем разбираться.

Переходя к экспертным мнениям, надо сказать о том, что после стрельбы в Ивантеевке сразу достаточно много громких заявлений посыпалось от сильных мира сего. Например, депутат Госдумы после событий в Ивантеевке предложил обыскивать школьников. Именно тотальный досмотр, по мнению Анатолия Выборного, могут устроить всем, кто склонен к девиантному поведению. По его мнению, этот вопрос может быть решен только законодательно. «"На практике такая процедура будет реализована точечно и будет применяться лишь к тем лицам, которые могут быть склонны к девиантным проявлениям, или которые вызывают подозрение по другим причинам», — сказал народный избранник.

По его словам, досмотр — это дело будущего, а уже сейчас нужно повышать «интегрированное внимание к детям, особенно старших классов».

После событий в Ивантеевке также глава Минобрнауки Ольга Васильева заявила о необходимости вернуть в школы ставки психологов. «Это лишнее подтверждение тому, что мы обязаны сделать в кратчайшие сроки: все-таки вернуть знание по медицинским картам в школу, мальчик, оказывается, нуждался в помощи. Это первое, чего у нас нет на сегодняшний день. И второе — серьезно задуматься о возвращении школьных психологов», — сказала Васильева.

Руководители школ Ивантеевки получили указания контролировать соцсети школьников. Мы все помним из заявлений многих СМИ, что тот самый подросток из Ивантеевки на своей странице в социальной сети в разделе «Статус» написал дату и подпись «Delete my life» — «Уничтожить мою жизнь». Многие отмечают, что он планировал задолго это преступление. Позднее он себя в социальной сети обозначил как убийцу своих одноклассников. Сравнил себя с таким же подростком из США [В виртуальном мире он взял себе псевдоним Клиболд. Это американский школьник, который 20 апреля 1999 года вместе с другом Эриком Харрисом устроил бойню в школе «Колумбайн», штат Колорадо].

Сегодня «антитеррористическая комиссия в Ивантеевке поручила руководителям образовательных учреждений города контролировать соцсети учеников и инфраструктуру школ, заявила глава города Ирина Ковалева.

„Вчера провели антитеррористическую комиссию, дано поручение всем руководителям образовательных учреждений еще раз проверить все чердаки, подвалы, проконтролировать еще раз весь процесс с точки зрения наличия таких фактов. Контролировать соцсети мы дали поручение тоже, но понимаем, что это сложно, что ребенок может быть под выдуманным ником“, — сказала Ковалева в четверг в ходе совещания по вопросу организации безопасности после инцидента в ивантеевской школе».

Попытаемся сегодня ответить, кто виноват в произошедшей трагедии — семья, школа, общество, сам подросток? Давайте послушаем мнения экспертов.

У нас на связи Олеся Покусаева, детский и семейный психолог. Здравствуйте.

Олеся Покусаева: Здравствуйте.

А.Х.: Наверняка вы слышали эту историю — в подмосковной Ивантеевке 5 сентября в школу пришел ученик, напал на учительницу, одноклассников с оружием, которое ему, как оказалось, подарили родители. Самое интересное, что многие его одноклассники, которые впоследствии давали интервью, говорили о том, что парень говорил о своих намерениях, что, возможно, расстреляет кого-то, хотел каким-то образом отомстить. Вообще как можно относиться к подобным заявлениям? И все ли такие заявления детей подросткового возраста ведут к таким последствиям? Как отличить фейковые заявления от настоящих?

О.П.: Конечно, далеко не все такие заявления ведут к каким-то действиям. Подростки часто импульсивны, демонстративны. Тут нельзя сказать, какое будет вести, а какое не будет вести. Просто нужно наблюдать в совокупности. Если у ребенка есть в доступности это оружие, то, конечно, выполнение этой угрозы более вероятно, чем если его нет.

А.Х.: А действительно ли все подобные случаи — из-за того, что дети сейчас какие-то отстраненные, что они чувствуют одиночество внутри? Или есть истории из благополучных семей, где с ребенком разговаривают, его слышат, а потом вот так все происходит? От чего это вообще зависит?

О.П.: Историй с оружием все-таки в нашей стране достаточно мало. Поэтому делать какую-то статистку достаточно сложно. По тем же самым американским подросткам — там тоже этих ситуаций не так много, просто они очень сильно распиарены, о них много говорят. Поэтому сделать какой-то вывод — все ведь зависит от кучи факторов. От того, какая личность вообще сам подросток, какая обстановка в семье, в классе. И от доступности того, что он может применить против людей. Поэтому говорить о том, благополучно или неблагополучно — однозначно, что с ребенком что-то происходило. О его личном состоянии можно говорить. А о том, как было в семье, — семья, которая может себе позволить дарить ребенку пневматическое оружие, — нельзя сказать, что они из низших социальных слоев. Однозначно это более чем средний уровень. Но это никогда не говорит о том, если в семье есть деньги и материальный достаток, что в семье хорошие отношения.

А.Х.: По следам этого события было еще заявление главы Минобрнауки Ольги Васильевой, которая говорила, что в кратчайшие сроки сегодня надо возвращать ставку психолога в школе, дабы предотвратить подобные события. Действительно ли поможет разговор психологов и ставки психологов-педагогов в школе предотвратить подобные события, подобные инциденты?

О.П.: Это несколько наивное утверждение. Что значит — ставка психолога? Ставки психологов посокращали в школах. У нас, допустим, одна ставка психолога на 800 человек. Это вообще о чем? Это даже невозможно провести нормальную психодиагностику. Если уж так говорить, то психолог должен быть хотя бы на «началку», на среднюю параллель и на старшие классы. Это как минимум три психолога в одном здании. А у нас сейчас комбинаты, объединено 3 школы, 2−3 детских сада. И вот на все это у нас 1 психолог, а то и четверть ставки психолога. В данном случае это утверждение, что психолог бы что-то спас… Ребенок 3 месяца находился на каникулах. Ситуация произошла не в середине года, не в конце, даже первая четверть не прошла. Мне уже задавали такие вопросы — почему учителя не увидели, почему психологи не увидели. На минуточку, учителя и психологи сколько этого ребенка наблюдали? 4 дня? Один из них праздничный, который ни о чем. Поэтому в данном случае можно с точностью утверждать, что вина-то на родителях, а никак не на психологах и учителях. Три месяца ребенок чем-то был занят, где-то находился, родители его как-то наблюдали, даже если он где-то в лагере был или еще что-то. И большую часть времени родители должны были его контролировать. Конечно, школьный психолог — это хорошо и замечательно. Но когда у нас были ставки, они не были отменены, чем занимался школьный психолог? Он занимался диагностикой и отчетами. Причем диагностика была массовая, когда раздается один некий тест на класс. Все тесты имеют очень большую степень погрешности. Ответил ребенок, границы ответа от 8 до 15, а следующие — от 15 до 20. А он ответил на 15. Это в какую часть нужно? Тогда нужно беседовать с ребенком, выяснять, в какую часть теста он больше попадает. А так — массовые прошли тестирования, психолог написал отчет, все дети протестированы. Это не работа, это вообще ни к чему не приводит.

А.Х.: Даже если бы была ставки психолога, мне так кажется, и потом произошло вот это событие, все бы списали на этого психолога, который якобы проводил эти тесты для галочки, для отчетов, винили бы психолога.

О.П.: Да, скорее всего, крайним в данном случае был бы психолог, что просмотрел, не увидел и прочее. Хотя у нас давно уже пошла тенденция очень интересная, что за все отвечает школа. Но вообще-то за все отвечает семья. Школа, конечно, несет и воспитательную функцию, но в целом это образовательное учреждение. Основа школы — это давать знания. А уже смотреть за личным состоянием ребенка, за его отношениями, за тем, какие у него проблемы, — это обязанность родителей. Никто ее с них не снимал.

А.Х.: А возможно ли вообще предотвратить такие события?

О.П.: Нет, такие события нельзя предотвратить, потому что мы не знаем, что с этим ребенком на самом деле произошло. Возможно, это начало какого-либо психического заболевания. Есть часть заболеваний, которые обостряются именно с приходом гормонов. Например, часто психиатрию не ставят в детском возрасте, потому что она может погаситься теми же самыми гормонами. А может и спровоцировать ее дальнейшее развитие. Возможно, там какое-то произошло обострение, возможно, какая-то личная ситуация. Это всегда было, есть и будет, как и детские суициды, что тоже не менее страшно. Другой вопрос, что какую-то часть можно предотвратить, распознать. 100% этого избежать нельзя, ни таких трагедий, как в Ивантеевке, ни детских суицидов или еще чего-то. Сейчас очень многие родители заняты добыванием денег, заняты собой, дети предоставлены сами себе в интернете. Очень многие родители не знают, что происходит с их детьми. Потому что вот эта позиция, которая шла из достаточно давних времен, что типа у ребенка есть личное пространство, его нельзя нарушать, — это все хорошо и замечательно. Но если раньше личное пространство ребенка ограничивалось, допустим, каким-то дневником, который лежал в комнате под замочком или был спрятан под подушкой, и это была вся информация, то сейчас говорить о том, что пространство в интернете личное — оно не личное. Там очень часто дети размещают то, что видят их друзья, но не видят родители. И родителям удобно иметь такую позицию — мы все в белом, все замечательные, мы не будем лезть, не будем узнавать эту информацию. Но ответственность-то за ребенка несут родители.

А.Х.: То есть панацеи от таких событий мы не найдем.

О.П.: Нет, никакой панацеи нет. Просто больше внимания, если конкретно самим родителям что-то предлагать, больше смотреть, больше обращать внимания, не бояться смотреть, в том числе, что ребенок пишет во «ВКонтакте» или в каких еще он сетях находится. Даже по тому, какую музыку ребенок слушает, в какие группы он заходит, кого он ставит себе в друзья, можно очень много понять. Какие ставит аватарки, какие ники меняет. Это говорит о душевном состоянии ребенка. Если он себя называет «Черным демоном», это одно, а если «Прекрасным принцем», то у него явное другое состояние.

А.Х.: Но, наверное, здесь еще надо избегать неких самолечений, все-таки надо обращаться к специалистам.

О.П.: Да, безусловно, к специалистам нужно обращаться. Сейчас стало больше обращений родителей. И многие пытаются что-то предотвратить, ту же самую компьютерную зависимость, которая может спровоцировать такие случаи у мальчиков. Они проводят много времени в играх, достаточно агрессивных. У них нет умения общаться. Я на днях проводила тренинг для подростков. Ребята прекрасные, от 11 до 15 лет. Они все проводят в сети — минимум, который был озвучен, — 2,5 часа в день. А судя по всему, это гораздо больше, назывались цифры и 6 часов. Так вот, они сели, их 6 деток было, и они не могут друг с другом разговор завязать. Это подростки, для которых это достаточно не критично, они не забитые, не зажатые, нормальные дети были. Они не умеют считывать эмоции, они привыкли ставить смайлики. У них нет понимания, как жить в этой реальной жизни, они там живут, в виртуальном пространстве.

А.Х.: Получается, проблема целого поколения.

О.П.: Эта проблема еще аукнется. Она только начинается. Взрослые, у кого дети сейчас подросткового возраста, не могут ее осознать. Потому что интернет в их жизнь пришел уже во взрослом возрасте. И он не может нести такой отпечаток, как если, например, ребенок, 2−3 года, у него уже есть планшет, он умеет скачивать мультики на YouTube. Это совершенно другие дети, они очень сильно отличаются. И взрослые не осознают этой проблемы совершенно.

А.Х.: А есть ли у вас вообще какая-либо надежда на то, что поменяется политика государства, мировоззрение родителей, чтобы эту ужасную тенденцию перевернуть? Мы когда-то говорили, что это там, в Америке, но это пришло и к нам, это действительно страшно.

О.П.: Я не вижу пока никаких изменений. Сокращаются ставки учителей, сокращаются ставки классного руководства. У меня есть пример, что классный руководитель один на два класса. Классный руководитель видит детей, смотрит, что сегодня Паша или Маша пришли в каком-то странном состоянии, может быть, обратить внимание, позвонить родителям. А сейчас уже нет сил на это ни у учителей, ни у кого. У нас все эти нормы сокращаются. Я, например, знаю о сокращении уроков до 40 минут, это если мы берем образовательную часть. Если мы берем родителей, то они все заняты своими вещами, проблемами. Детям уделяется все меньше времени. Ведь была же ситуация, где два подростка отстреливались от полиции. Там они все это постили в сети, выкладывали. Это все было в доступности, было видно, что критичная ситуация, но никто же не обратил внимания.

А.Х.: Огромное спасибо, что пообщались с нами и уделили нам время.

О.П.: Пожалуйста, звоните.

А.Х.: Мы уже затронули тему о возвращении в школу ставки психолога. По этой теме много всевозможных откликов идет и в интернете. В одной из психологических групп в соцсети пишут подобные комментарии: «Такой случай должен стать отправной точкой в формировании более эффективной системы психологического сопровождения учебного процесса, повышения авторитета психолога, а не наоборот. Наверняка у психолога школы накоплен диагностический материал, позволяющий спрогнозировать возможные поведенческие риски». Многие пишут, что в собственной практике было такое неоднократно, когда психолог доводил информацию о высоком суицидальном риске, агрессивности или девиантном поведении, но руководство и педагоги игнорировали важность такой работы в силу загруженности, непонимания ее важности и т. д. Многие говорят о том, что только комплексное совершенствование и выработка единых систем подходов позволит построить профилактический барьер для подобных случаев.

У нас на связи Яков Костюковский, кандидат социологических наук. Здравствуйте.

Яков Костюковский: Здравствуйте.

А.Х.: Разбираем мы сегодня ту ситуацию, которая произошла 5 сентября в Ивантеевке. Как по-вашему, можно ли в принципе предусмотреть подобные события? Можно ли предугадать некое девиантное поведение подростков, чтобы впоследствии не происходило таких событий?

Я.К.: Есть, как минимум, две стороны вопроса. С одной стороны, есть объективные обстоятельства. Дело в том, что возраст это очень сложный. Подростки в этом возрасте — крайне не устойчивая психика очень характерна. Нельзя сказать, что у всех, но она очень распространена. Поэтому профилактическая работа очень затруднена. Подросток в этом возрасте, с одной стороны, любознательный и открытый, с другой стороны, неуравновешенный. И нервы, и, что называется, гормоны играют и т. д. Это объективные причины, через это все, так или иначе, проходили.

А вторая сторона — это, собственно говоря, то, о чем мы говорим, профилактика, как ей занимаются, кто ей занимается, как она построена, насколько подросток окружен наблюдением. Можно выстроить эту работу. Понятно, что 100% гарантии никто не даст. Но 100% гарантию, говорят, даже в морге не дают, так что чего тут говорить. Но по максимуму обеспечить какие-то вещи, в общем-то, можно. Например, наблюдение за социальным окружением подростка. Сейчас, я вам скажу, работа во много облегчена. Раньше, например, когда информация была закрытой, мало о себе люди разговаривали, вываливали информацию и т. д.

В данном конкретном случае, про Ивантеевку и этого подростка — у него были определенные записи в социальной сети. Он о себе сообщал, о своих интересах, были изображения, фотографии, там в избытке этой информации. Дело такое, представьте себе, если мы с вами смотрим, сколько там этих подростков с совершенно разными фотографиями и интересами. Крайне сложно уследить. С другой стороны, если мы занимаемся всего определенным количеством подростков, классом или двумя классами, то это уже заметно сужает картину. Нужен, конечно, специалист, который бы внимательно за этим следил. Да, понятно, что там очень много на эпатаже, многие подростки вешают какие-то жуткие совершенно заклинания, статусы, состоят в непонятных группах и т. д., и ни к чему это не приводит. Им достаточного этого внешнего выражения, и за этим не скрывается никакой смысл. С другой стороны, есть подростки, которые совершенно целенаправленно, мало того, что пишут, но еще потом воплощают это в жизнь. Такое тоже, как видите, бывает. Я вам скажу, что это не редкость. Это не только с этим поведением, но и с суицидальным точно так же. Кто-то годами сидит в определенных группах и фотографии вешает — и ничего. А есть люди, которые просто раз — и пожалуйста. Конечно, этим надо заниматься, следить за этим.

А.Х.: Как бы здесь не перегнуть палку тем же родителям? Потому что, наверное, на волне таких сообщений родители, естественно, начинают больше внимания обращать на своих детей. Увидев, какую-то фотографию, непонятное слово, как-то он волосы покрасил, виски выбрил или еще что-то, дреды себе заплел — и уже у многих начинается паника — что делать, мой сын, моя дочь тоже из тех. Как здесь не перегнуть палку?

Я.К.: Вопрос совершенно закономерный и правильный. Но здесь есть тоже несколько сторон. Например, то, что родители начинают вдруг обращать внимание на детей, — согласитесь, это очень даже неплохо. Особенно если это вдруг случилось, а то рос, как трава, ничем родители не интересовались. А тут смотри-ка, обратили внимание. Вообще в принципе родители на то и родители, они должны интересоваться. Но здесь видите, как. Есть, например, огромное количество всякой жуткой символики. Она выражается и в графических символах, в татухах, которые сейчас очень популярны, и т. д. У меня у самого ребенок тоже несовершеннолетний, дочь. Я вообще не склонен ей запрещать. Но если она собирается сделать какую-то татуху, то надо объяснить, что это за знак, что он значит. Потому что такие вещи — это ведь надолго. Это во-первых. Во-вторых, вот интерес к оружию — прекрасно, ребенок интересуется оружием. Это все можно канализировать в нормальные настроения, в нужные русла. Интересуется у тебя сын оружием — возьми его съездить пострелять в тир. Вот эта отрицательная энергия все равно каким-то образом трансформируется. Понятно, что это непросто, это на двух пальцах не объяснить, это кропотливый труд. Но вообще никто и не говорил, что родителей работать легко.

А.Х.: А как вы считаете, в данной ситуации кого винить? Здесь мнения пользователей интернета, по крайней мере, разделились. Некоторые винят руководство школы, что недосмотрели, была плохо организована охрана школы и т. д. Другие говорят, что семья ответственна в данной ситуации. Как вам кажется, здесь с кого спрашивать в данной ситуации?

Я.К.: Здесь вообще три стороны. Первая сторона — винить самого подростка, может быть, не совсем справедливо. У него ответственность наименьшая из двух оставшихся сторон. Дальше начинается очень важная дилемма — родители и школа. Если мы посмотрим, сколько времени ребенок проводит со своими соучениками, с учителями и вообще в школе и сколько с родителями, — неизвестно, в какую пользу баланс. Современные дети зачастую в школе проводят гораздо больше времени, чем с родителями. Из этого вывод — школа занимается вообще наблюдением, воспитанием или только дает образование? Это очень большой вопрос. Школьные учителя на то и называются педагоги, а не просто учителя. Просто учитель — это репетитор. А педагог на то и называется педагогом, потому что он несет определенную ответственность в плане воспитания подростка. Он тоже должен вести какую-то работу. И плюс дополнительные, скажем, специалисты в виде психологов, например. Социальный работник вряд ли школе нужен, но психолог, я считаю, да, который мог бы чем-то помочь, обратить внимание. Далеко не все дети склонны обращаться за помощью. Кому-то это кажется странным и вообще непонятным. Поэтому внешнее наблюдение. А что делать? Там есть куча методик и способов вообще наблюдать. Ребенок же тоже не один ходит. Он находится в коллективе, он каким-то образом коммуницирует со всеми, у него складываются какие-то отношения с коллегами, с соучениками, с учителями и т. д. Какие-то домашние проблемы он туда приносит, это все в школе видно. Родители — это немножко другой вид наблюдения. Вроде он ближе, с одной стороны, ребенок, с другой стороны, отношение к нему другое. Мы же знаем феномен избалованного ребенка, как он получается. Ребенок же не рождается таким. Это продукт определенного воспитания. В данном случае надо отдельно смотреть, какие там отношения были в семье. Если на ребенка в семье внимания мало обращают, тоже ничего хорошего не получится. Человек в этом возрасте несамостоятельный. Он хочет быть самостоятельным, но он несамостоятельный. Во многом у него просто опыта не хватает.

А.Х.: Вы вскользь упомянули о том, что необходимо сегодня в школах возвращать школьных психологов. Здесь тоже большой вопрос — возвращение психологов, потому что один психолог занимается всеми детьми в школе. К чему это в основном приводит? К тому, что мы якобы делаем какие-то психологические тесты, ставим галочки, оформляем кучу документов, пишем план работы, обсуждаем итоги и т. д. К этому все и сводится. А как по-вашему, как действительно должна работать некая психологическая служба что ли в школах, чтобы, возможно, снизить подобные ситуации?

Я.К.: Да, относительно бумаг это очень хороший вопрос. Это я знаю прекрасно. Не только психологи, вообще все специалисты, так или иначе задействованные в образовании, — вы себе не представляете, какое количество леса испорченного, переведения на бумагу. Не очень понятно значение, с этим я совершенно согласен. Это технический перекос. Человек, который знает, что ему надо заполнить кучу бумаг, а без этого его работа будет не только не видна, а ее и оценить невозможно как бы вроде, — он начинает зарываться в эти бумаги, и фактическая работа уходит на второй план, а то и вообще уходит. Конечно, это неправильно, что тут говорить.

Я видел и работающие, скажем, психологические службы, в том числе, в школе. Тут же, прежде всего, от самого человека зависит. Заинтересованные и хорошие специалисты как-то умудряются знать проблемные места в своей школе. Хотя бы проблемные места. Для этого, конечно, надо общаться каким-то образом с детьми, на то и психолог. Я согласен, что когда один человека занимается всеми — это не очень. Но штат психологов мы же не можем в каждую школу посадить. Это ресурс просто, в конце концов, зарплата. А платить мало нельзя человеку, который занимается такой серьезной вещью. Потому что он соответственно будет относиться и к своим обязанностям. Что тут можно посоветовать? Повысить зарплату, нанять хороших специалистов. Такие советы — из разряда риторических.

Я понимаю, что индивидуальная работа затруднена. Но вообще климат в классе оценивается все равно, и хороший психолог это знает. Формально просто это не всегда видно. Староста класса может быть один, а неформальный лидер другой. Инициативная группа совершенно скрытая может быть, авторитетная группа, элитная, изгои — везде есть свои моменты. Их надо отслеживать просто. Хороший психолог это видит. Класс — это довольно устойчивый коллектив. Он никуда не денется в течение года. Там складывается определенный климат. Он меняется, естественно, в течение года, в течение 11 лет. За этим можно следить, здесь нет ничего такого сверхъестественного. Это не запредельная работа. Исходя из этого и строится профилактика и все остальное.

А.Х.: А как по-вашему, вообще возможно ли избежать подобных ситуаций в дальнейшем? Если сейчас об этом задумаются на государственном уровне, на уровне министерства образования?

Я.К.: У нас все это случается же совершенно внезапно. Ладно, пожары и наводнения тоже, в конце концов, внезапно случаются. Просто я боюсь, например, сейчас усилений всех вот этих. Что сейчас начнется, я не знаю. Начнут всех досматривать и обыскивать при входе в школу? Не дай бог, до этого дойдет. Из-за одного не очень хорошо себя поведшего человека страдает потом основная масса неплохих людей. Это не только в школе, это жизнь так устроена.

Сейчас ситуация во многом изменилась, и следить за информацией довольно просто, хотя бы за внешней. Понятно, сложно залезть в душу к каждому. Но внешняя информация — особенно дети сейчас пишут о себе такое, что раньше и мечтать не приходилось. Сиди и читай только, готовое исследование можно сделать, даже не встречаясь, по аккаунту.

А.Х.: Получается, и учителям, и родителям, и психологам надо обращать внимание на то, как себя ведут дети в социальных сетях, как некое отражение их деятельности в жизни?

Я.К.: Это некое отражение точно. Я вам не могу сказать, что это прямо точная проекция, нельзя, конечно, вычислить характер и понять и т. д. Но это некое отражение точно совершенно. У кого-то оно более искаженное, у кого-то менее. Но для этого есть, во-первых, учителя, во-вторых, классный руководитель. И в-третьих, я считаю, что вообще должен быть специалист. Кое-где в школах совершенно точно есть психологи. Я не могу сказать, что везде, но есть, работают и следят. Мне периодически задавали вопросы относительно известных групп, которые сильно сейчас обсуждаются.

А.Х.: Они есть, просто сокращены до 0,25 ставки, кто-то совмещение берет.

Я.К.: Да, верно.

А.Х.: Огромное спасибо за то, что уделили нам время и прокомментировали эту ситуацию.

Я.К.: Вам спасибо.

А.Х.: У нас на связи Ирина Волынец, председатель центрального совета всероссийского общественного движения Национальный родительский комитет. Здравствуйте.

Ирина Волынец: Здравствуйте.

А.Х.: В данной ситуации, в трагедии в Ивантеевке кто все-таки, по-вашему, виноват — школа, родители, подростки, общество?

И.В.: Трудно и, наверное, неправильно переложить вину на какую-то конкретную инстанцию, на институт семьи или только на школу. Я думаю, что это совокупность факторов, которые, к сожалению, совпали вот таким образом, что произошла эта трагедия, и мы имеем несколько жертв. Вообще это просто страшно — представляете, одноклассники видели, как их учителя бьют по голове топором, при этом угрожают, что убьют всех. Я, например, даже представить себе боюсь подобную ситуацию, стресс, который пережили эти дети, наверное, еще надолго останется с ними. Мальчик, героем которого стали убийцы из американского штата, конечно, является жертвой обстоятельств. Появляются новые новости о том, что к статье «Хулиганство» добавили еще «Покушение на убийство». Я совершенно не отрицаю, что этот ребенок действительно имел намерение убить других людей. Наверное, по этой статье его нужно судить. Но, конечно, учитывая возраст этого человека, те обстоятельства, может быть, состояние аффекта, до которого он был доведен… Я бы, например, не снимала ответственности с учителя, который, как говорят родственники мальчика, участвовал в моббинге. То есть, оказывается, на протяжении нескольких лет мальчика травили одноклассники во главе с учителем информатики, который стал жертвой этой разборки, которого, кстати, и намеревался убить наш — мне все время хочется сказать «потерпевший», хотя он преступник. Но он и потерпевший, потому что был доведен до этой крайности. Психика подростка очень ранимая, хрупкая. Мальчик, который имел перед глазами вот таких «героев», но для него они герои, это серийный убийцы. И он несколько лет жил с этими идеалами. И обстоятельства в его реальной жизни тоже сложились так, что он выполнил, в общем-то, свою давнюю мечту. Кто виноват в том, что наши дети мечтают стать убийцами, готовятся к этому процессу? Это не было спонтанное решение. Он предупреждал свою сестру, своих одноклассников, что он с ними расправится. Они жаловались директору. Почему директор не предпринял никаких усилий? Почему не сообщил в надлежащие органы?

Наша организация «Национальный родительский комитет» сейчас планирует выйти с инициативой о необходимости разработки методического пособия для наших педагогов по выявлению моббинга и по предотвращению его. Я думаю, что это было бы хорошим подспорьем к инициативе министра образования, которая предложила вернуть психологов в школы. Я знаю, что в каких-то школах есть психологи и так. Но, к сожалению, есть сельские школы, есть какие-то отдаленные районы. Даже из материальных соображений вряд ли мы сможем в каждую школу направить психолога. Есть еще один момент, что по закону РФ психолог имеет право работать только с теми детьми, с которыми разрешили работать родители. Школа собирает письменные согласия на работу психологов. Я сама мама, я знаю, что эти заявления нужно подписывать либо написать отказ. А так как сейчас тенденция наблюдается, неприятные проявления вмешательства в семью разными инстанциями и службами, то как раз школьные психологи являются инструментами очень часто в руках недобросовестных чиновников, которые каким-то образом хотят воздействовать на семьи и подбираются к детям. И я знаю достаточно много случаев, когда напуганные родители писали отказы от работы психологов. Я видела эти родительские заявления, там написано, что психолог имеет право сообщать информацию в надлежащие органы. Получается, что без ведома родителей эта информация собирается. Там может быть какая-то персональная информация, сведения о семье, о каких-то семейных традициях. Конечно, если что-то происходит из ряда вон выходящее, ребенка избивают, над ним издеваются и совершают другие действия, которые вредят ему, конечно, это необходимо. Но бывают разные случаи. Особенно маленькие дети, начальная школа — они могут нафантазировать что-то, преувеличить. А где-то там копится толстая папочка на эту семью. А потом, например, вдруг кого-то лишают родительских прав на основании вот этих заявлений психолога.

Это сложный вопрос. Мы должны смотреть шире на эту проблему. Не то, что это конкретный ребенок и конкретная школа, и вред был средней тяжести. Может быть, вообще наше общество находится сейчас в состоянии средней тяжести, оно пострадало. И наши дети — это проявление общей культуры, общей идеологии, а вернее, ее отсутствия, когда у детей нет реальных героев современности. Они же не могут думать только про Суворова, Ушакова и прочих, героев ВОВ. Детям нужны герои нашего времени, наши современники, на которых бы они могли равняться, ориентироваться. Где эти люди?

Про семью, наверное, можно тоже сказать. По сведениям, которые поступают, семья, в которой рос мальчик, является благополучной. Я думаю, все сразу подразумевают, что благополучная с материальной точки зрения. Потому что родители имели возможность покупать мальчику дорогие игрушки, в том числе и оружие, зная, что он психически неустойчив. Тоже нам хороший повод задуматься, что же является благополучием в семье — достаток, но при этом, например, родители постоянно заняты, не занимаются ребенком, не разговаривают с ним, не знают, что у него на душе. Ведь если бы мама выделила минутку, зашла на страничку к своему сыну во «ВКонтакте» — неужели ей было неинтересно узнать, что он даже использует псевдоним в виде имени одного из убийц в Америке, которые тоже совершили в школе массовое преступление? Если бы родители своевременно смогли понять, что на душе у ребенка, наверное, они смогли бы предотвратить эту трагедию, по крайней мере, предприняли бы все возможные шаги, чтобы этого избежать. А мы видим, что сломана судьба. Я не говорю о том, что ребенка нужно пожурить и отправить восвояси. Конечно, 15 лет — это уже возраст, когда наступает уголовная ответственность, и он должен нести наказание. Но при этом нужно понимать, что он не просто в чистом поле такой уродился, ни с того, ни с сего. Сегодня мы, к сожалению, воспитываем вот такие экземпляры. Я думаю, что он не единственный — сколько других мальчишек, которые тоже мечтают прославиться вот таким способом? А ведь учитывая, что агрессия у мужчин в крови по сравнению с женщинами, это нормально для мальчика, когда у него высокий тестостерон, и он таким образом пытается самовыразиться. Перепутал, может быть, виртуальный и реальный мир.

С детьми нужно разговаривать, а не только покупать дорогие игрушки, хорошо их кормить, одевать в брендовую одежду. Прежде всего, нужно с ними разговаривать и быть для них друзьями, наставниками, нормальными родителями, а не той профанацией, которую мы сегодня, к сожалению, наблюдаем во многих семьях.

А.Х.: Ирина Владимировна, огромное вам спасибо, что уделили нам время и побеседовали с нами.

И.В.: Спасибо вам.

А.Х.: А у нас на связи Юрий Бещеков, руководитель группы охранных предприятий «Скорпион». Здравствуйте.

Юрий Бещеков: Добрый день.

А.Х.: Если я педагог, давайте рассмотрим эту ситуацию, я взрослый человек, преподаватель, и я слышу — стреляют где-то в коридоре. Что делать?

Ю.Б.: Баррикадироваться. Усложнить попадание в класс. Ближайшие парты, которые находятся на первых рядах, учительский стол — все подвинуть к двери. Если первый этаж, то открыть окно, организовать эвакуацию детей через окно. Первое — это ограничить доступ, создать максимальную сложность для попадания в класс.

А.Х.: А самих учеников посадить на пол или к стене, каким образом?

Ю.Б.: Если выстрелы, шум, и понятно учителю, что происходит некая угроза для его детей, для класса, то первый момент — это все-таки организовать эвакуацию. Если такой возможности нет, то забаррикадироваться. Нажимайте 112, SOS, сообщайте, подавайте сигналы о том, что нужна помощь. Давно уже говорят о том, что у преподавателей должна быть кнопка экстренного вызова на телефоне. Она должна быть отдельно, нажатием цифры 1, если кнопочный телефон, либо все остальное, должен приходить сигнал спасения.

А.Х.: Здесь понятно, про кнопку оповещения, немедленно вызвать спасателей и т. д. А если я ученик, что делать? В этой школе в Ивантеевке многие дети стали выпрыгивать из окон. Это был 2 этаж, и один мальчик даже повредил себе позвоночник. Потому что испугались, в панике бежали. Если я ученик, не взрослый, я тоже должен сообщать всем по телефону, звонить? Стрельба идет где-то не в моем классе.

Ю.Б.: Да. Если есть такая возможность, если видят, что учитель не реагирует, то да. Может быть, в этот момент учитель с другими учениками устраивает баррикаду.

А.Х.: Тогда помочь взрослому сообщить о нападении. Случаи бывают разные — ворвался кто-то с оружием в сам класс.

Ю.Б.: Парты опрокидываются, сдвигаются стулья — ложиться, прятаться под парты, делать некое укрытие. Чтобы не было понятно, где ты находишься.

А.Х.: Если тут же кричат: «Стоять, не двигаться, буду стрелять» — предотвратить эту ситуацию вообще каким-то образом возможно? Как-то отвлечь? Нужно ли это делать — разговаривать с нападающим?

Ю.Б.: Здесь надо оценивать, как ведет себя нападающий. Если нападающий заходит и уже стреляет, о чем с ним можно разговаривать? Если он только угрожает, то должен вступить в переговоры преподаватель. Если преподавателя нет, то надо показать всем своим видом, что ты не представляешь угрозы, чтоб тебе не нанесли вред. То есть вступить в диалог. Трудно оценить, какая ситуация. Все зависит от того, как ведет себя нападающий. Если нападающий пришел и стреляет, здесь бестолку разговаривать. Если он ведет диалог, то значит, он еще морально не готов стрелять. Если морально не готов, надо его убедить не делать этого.

А.Х.: А есть ли разница, взрослый это человек с оружием или подросток? Как-то по-особенному надо себя вести с людьми разного возраста? Или по одинаковому сценарию?

Ю.Б.: Трудно сказать. Я думаю, что основная задача, если идет диалог, — убедить его в том, что ты не представляешь опасности, что ты не сообщишь никому, что ты готов выполнить его приказы, только для того, чтобы сохранить жизнь. Самое главное — это сохранение жизни. Что при этом вы будете говорить человеку, уже все равно.

А.Х.: Если я нахожусь в коридоре?

Ю.Б.: Это самое сложное. Если нет возможности укрыться, и видно, что человек ведет огонь, то единственный шанс — оказаться как-то за его спиной. Проскользнуть, упасть, нырнуть под спину. Потому что человек, открывающий огонь, идет прямо. У него нет возможности оборачиваться, ему не до этого. Поэтому самое главное — оказаться за его спиной, уйти с линии огня.

А.Х.: Если нет такой возможности, то сидеть смирно, делая вид, что ты не опасен, да?

Ю.Б.: Лучше упасть и делать вид, что ты уже ранен.

А.Х.: Огромное спасибо, Юрий, за то, что разъяснили нам, как действовать в таких нестандартных ситуациях.

Ю.Б.: Пожалуйста.

А.Х.: То, что сегодня необходимо обратить внимание на проблему, — это факт. По-моему, главное, чтобы в этой ситуации не перегнули палку — не дойти до тотальной слежки за школьником. Я думаю, обыскивать каждого при входе в школу тоже не стоит. И самое главное — не поддаваться панике.

Это была программа «Угол зрения» на радио СОЛЬ, у микрофона была Александра Хворостова.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Научный четверг

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments