Блатная романтика и преступность: иркутские правозащитники взялись за молодежь

Кто и как вербует молодежь? Также обсудили движение «Арестантский уклад един», которое держит под контролем школьников в 14 регионах страны и внедряет в учебных учреждениях тюремные порядки.
Эксперты: Святослав Хроменков — юрист, председатель правления общественной организации «Сибирь без пыток» (г.Иркутск); Наталия Варшней — педагог-психолог, руководитель «Байкальского правозащитного центра»

*Техническая расшифровка эфира

Валентина Ивакина: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Zoom» на радио СОЛЬ, у микрофона Валентина Ивакина. И сегодня тема для обсуждения звучит так: «Блатная романтика и преступность: иркутские правозащитники взялись за молодежь». В рамках этого эфира мы будем беседовать со Святославом Хроменковым, юристом, председателем правления общественной организации «Сибирь без пыток» (г.Иркутск) и Наталией Варшней, педагогом-психологом, руководителем «Байкальского правозащитного центра».

Почему решили обратить внимание на эту тему? Правозащитники, в частности, в Иркутске, сейчас проводят активную работу с молодежью. Насколько я понимаю, в основу этого легли исследования, которые длились несколько лет. С нами на связи находится Святослав. Здравствуйте!

Святослав Хроменков: Здравствуйте!

В.И.: Из того, что мне удалось найти самой, — оказывается, в России существует движение, которое называется «Арестантский уклад един». На портале «За права.ру» был опубликован материал, что это движение берет под контроль детей и подростков страны. Якобы под контролем этого движения находятся дети из 14 регионов России. Создаются группы в соцсетях, и они пользуются довольно большой популярностью. Я так понимаю, что вы и с такими движениями тоже работаете. Какую работу в этом направлении вы проводите и что послужило толчком для этого?

С.Х.: Толчком послужило заседание Совета по правам человека при президенте, которое было в декабре. Для меня вообще Совет по правам человека при президенте — это некие идеи нашего гражданского общества, которые кристаллизируются. Поэтому мы здесь нос по ветру держим, и что там происходит у них, отслеживаем.

Вообще, относительно борьбы с преступностью в молодежной среде, с блатной романтикой есть указ президента РФ от 7 февраля этого года, по которому должны быть межведомственные комиссии образованы в силовых ведомствах вместе с правозащитниками, которые должны бороться совместно. Но насколько я знаю, в ФСБ, в ГУВД, в УФСИН тоже организовали такие комиссии, а по поводу совместной работы пока дело дальше не идет. Но мы сами, собственными усилиями такую работу проводим по профилактике преступности и блатной романтики в молодежной среде.

В.И.: То есть начали проводить лекции для молодежи, разные мероприятия, где встречаетесь с молодым поколением и проводите с ними определенного рода занятия?

С.Х.: Да. Вообще Наталья Евгеньевна расскажет позже, она педагог по образованию и психолог. Она — член ОНК Иркутской области 3 созыва. Весь прошлый созыв мы плотно работали по проблемам несовершеннолетних в местах принудительного содержания. Поэтому сталкивались и видели все это воочию. В том числе в ангарскую воспитательную колонию заходили после бунта в 2015 году и смотрели причины этого бунта, сглаживали моменты, трудные для работы сотрудников, в части как раз этого влияния «АУЕ», которое приходит с Забайкалья к нам, с Республики Бурятия. У нас было некое взаимодействие у нас с управлением ФСИН. Мы в мае этого года заходили в ангарскую воспитательную колонию, там тренинг проводили. Там было 75 ребятишек несовершеннолетних. И там да, действительно, было видно, что у них вот это, я так считаю, криминальное заражение этими преступными идеями, воровскими, которые мы были вынуждены развенчивать в силу того, что у нас такая гражданская позиция.

В.И.: Смотрите, вот блатная романтика — ассоциации возникают, что это люди, которые уже не раз отсидели, и нет ассоциации с молодежью, тем более с подростками в возрасте 12−16 лет. Но при этом проблема актуальна среди такого юного поколения. Как это проявляется? Какие проявления вы уже успели отметить и сами могли наблюдать?

С.Х.: Я сейчас вспоминаю слова Юры Блохина, это мой уважаемый коллега из Ростова-на-Дону, который специализируется как раз на уголовно-исполнительной системе. И он по поводу тюремной субкультуры диссертацию писал. Он считает, что тюремная субкультура должна быть в местах принудительного содержания, чтобы заключенные там выживали. Это некоторая организация заключенных, которая помогает им выживать в этой системе, в этих трудных условиях. На мой взгляд, если уж она должна быть там, если теоретики, юристы так считают, то, по крайней мере, на воле ее быть не должно, тем более, среди молодежи. Потому что молодежь в силу своего возраста, в силу того, что они не осознанные еще, маленький жизненный опыт, в силу юношеского своего максимализма им кажется, что молодые могут горы свернуть, все им нипочем. Они не видят некоторых рисков, которые видят более опытные люди, более зрелые, более старшие. Без разницы, был ты в местах принудительного содержания или нет, все равно со зрелостью у каждого определенный жизненный опыт приходит. И в силу того, что у них этого опыта нет, они, подвергаясь этому влиянию, могут совершать некоторые необдуманные действия, в том числе преступления, которые будут наказываться законом, и за это они будут попадать на большие сроки. В ангарской воспитательной колонии у ребят срок и по 10 лет, и по 12 лет. Они практически всю сознательную жизнь там проведут. Когда освободятся, им уже будет лет по 30. Риски вот оттуда и вытекают, из юношеского максимализма, из-за того, что у них нет жизненного опыта. Поэтому мы и разъясняем им. Наш проект профилактики преступности и блатной романтики не направлен на профилактику «АУЕ» как такового, потому что «АУЕ», на мой взгляд, это более узкое понятие по сравнению с преступным поведением, с блатной романтикой. Само преступное поведение, вот это криминальное заражение личности, оно шире. Оно не касается этой тюремной идеологии, тюремной субкультуры. Тюремная субкультура и «АУЕ» уже, на мой взгляд. Это уже воровские какие-то идеи. А мы проводим профилактику преступности в общем, в независимости от того, воровские идеи, не воровские. Не должно быть просто преступности среди молодежи. И не должно быть возвеличивания преступного образа жизни, преступного поведения. Вот что я считаю блатной романтикой. И об этом мы с молодежью говорим. Это не лекции, это тренинги, семинары. Это дискуссия, мы их вовлекаем в нашу деятельность, в будущем считаем их как наших активистов, волонтеров, которых мы также сможем по принципу «равного к равному» использовать в свих тренингах в будущем, чтобы несли эту идею профилактики преступности среди молодежи таким же, как они. Когда мы проводим тренинги, в конце мы предлагаем: «Если вы хотите войти в состав тренеров, то пожалуйста, звоните, пишите». И ребятам это интересно, ребята считают также, что проблема есть. Мы проводим мониторинг одновременно, анкетируем их анонимно о проблеме, о том, как они справляются для того, чтобы актуальную ситуацию эту отслеживать в ходе наших мероприятий.

В.И.: А есть какая-нибудь статистика? Если брать блатную романтику, какие течения сейчас являются наиболее привлекательными для юного поколения? Что так завлекает молодежь, что они делают шаг на ложную дорожку? Или не проводится такой работы, никто это не отслеживает?

С.Х.: Я думаю, некий анализ проводится силовыми структурами, и он должен проводиться. Но я не думаю, что они статистику такую публиковали бы, потому что им это невыгодно. Они бы тем самым признавали, что их работы неэффективна. Я думаю, это проистекает из того, что в некоторых регионах, например, у нас в Сибири, в Забайкалье сейчас трудно с работой. Есть очаги социальной напряженности, предприятия останавливаются. Соответственно, у людей, которые там проживают, низкий уровень дохода. Работы нет, денег нет, что влияет и на молодежь. А молодежь сбивается в группки, и зачастую из неблагополучных семей, бывшие, может, детдомовские или сейчас где-то находятся, из тех семей с низким уровнем дохода. И на них повлиять легче преступникам более зрелым, более умным, которые где-то, может быть, отбывали наказание и могут про это рассказать. Их легче сколотить в какую-то группу, какую-то идею им в головы вложить облагораживания образа преступника и этой блатной романтики. Я повторюсь, на мой взгляд, блатная романтика — это просто облагораживание вот этого преступного образа жизни, преступного, криминального поведения, что это нормально, что так и должно быть, потому что все плохие, государство плохое, коммерсанты плохие, которые зарабатывают, надо заставлять их делиться, и тех, кто лучше живет, тоже надо заставлять делиться. Я даже у нас по городу смотрю: в более-менее благополучных районах этого меньше. Такие районы, где с работой хуже, спальные районы, где какие-то промышленные массивы, где работяги, так скажем, просто живут — там этого побольше. Оттуда все идет, из-за того, что работы нет.

В.И.: На практике как это проявляется? Вы говорите, что дети просто воспринимают плохое как нечто само собой разумеющееся. Что это? Курение, алкоголь или то, что он может подойти на улице к любому встречному и деньги у него отобрать? Как это на практике происходит?

С.Х.: Я вам несколько случае расскажу последних, о которых я знаю. Подходят и спрашивают, понимающий или не понимающий, начинают с ними какой-то разговор «за жизнь» на таком жаргоне. И после этого просто спрашивают деньги. Взрослый человек же знает, что ответить, каким образом реализовать свои права эффективно, как защитить свои права. А молодой человек в силу того, что психика у него податлива, они зачастую боятся и считают неправильным жаловаться. Им при этом рассказывают, что жаловаться плохо. Поэтому и на них легче надавить. Их ставят в такую ситуацию, в которой они добровольно отдают эти деньги или какое-то имущество, чтобы не было состава преступления. Я так полагаю, те люди, которые насаживают эту идею «АУЕ», блатной романтики в молодежной среде, они подходят к этому сознательно, чтобы себя обезопасить, чтобы их не обвинили в совершении уголовного преступления. Может быть, как-то обучают тех молодых людей, которые подходят, молодежи мозги запудривают. Они их обрабатывают так, чтобы те сами отдавали свои деньги или имущество и т. д. Потому что так должно быть, они говорят, это нормально — выделять на «общак», чтобы «греть» вот эти зоны, тюрьмы и т. д.

В.И.: А кто этим занимается? Говорите, что кто-то подготавливает молодежь. От кого это может исходить?

С.Х.: На мой взгляд, это исходит от тех, кто раньше отбывал наказание, кто освобождается.

В.И.: Но тоже молодые?

С.Х.: Мне известны такие случаи, что по 19−20 лет молодые люди подходят к более младшим, к школьникам и начинают такие разговоры заводить.

В.И.: Если возвращаться к той работе, которую вы сейчас проводите с Наталией Варшней, — вы на какие группы молодежи ориентируетесь? Говорили, что в колониях бываете с лекциями. На кого делаете упор и кто находится в зоне риска, с кем необходимо проводить такого рода беседы?

С.Х.: Мы были год назад в ангарской воспитательной колонии, у нас было замечательное взаимодействие с управлением ГУФСИН. После этого мы там с тренингом не были по этой тематике. Но в принципе мы готовы. Я на эту тему уже сегодня разговаривал, я думаю, мы там будем еще. Здесь же самое главное — потребность. А потребность я вижу, исходя из моего жизненного опыта, исходя из того, что живу в этом городе и в этом регионе. Сибирь — вообще край сидельческий. Здесь сидел если не каждый второй, то каждый третий. У каждого второго в семье какие-то родственники есть, которые сидели. Многие через эту систему прошли. Поэтому у нас высокий уровень такого криминального заражения личности этими идеями. У нас можно такое встретить, я недавно в поезде ездил, специально плацкарт беру, чтобы быть поближе к народу. У вас такого нет, я уверен, в поезде не заходила молодежь и не орала на весь поезд «АУЕ, жизнь ворам». Такого в любом регионе, наверное, и не встретишь. А у нас есть. У нас недавно ОНК в колонию для бывших сотрудников ходила, и там они увидели на стене колонии с внешней стороны «АУЕ» написано, хотя там бывшие сотрудники сидят.

Каждый об этом знает. Мы в ходе проведения тренингов, начиная с января, уже несколько провели, молодежь анкетируем, с ними разговариваем. 80% из тех, кого мы опросили, сталкивались с этим. У 60% были проблемы, конфликты, которые они решали сами. А я прошу заметить, молодежь не научена, как реагировать, инструментов эффективной правовой защиты они не имеют. И они решают эти проблемы сами.

В.И.: К нашей беседе подключилась Наталия Варшней, педагог-психолог, руководитель «Байкальского правозащитного центра». Наталья Евгеньевна, здравствуйте!

Наталья Варшней: Добрый день.

В.И.: Вы как педагог-психолог тоже участвуете в лекциях по профилактике блатной романтики и преступности. Вы как педагог-психолог как воспринимаете эту проблему и какие пути решения видите?

Н.В.: Проблема на самом деле достаточно актуальная. Я непосредственно в поле воин, я общаюсь с детьми, много провожу бесед, и выясняется, что проблема «АУЕ» имеет давние корни, в нашем регионе, допустим. Но так как по телевидению в последнее время стали показывать и обострять эту проблему, стали показывать фильмы про «АУЕ», тема сейчас стала актуальной. И даже если раньше возрастные границы тех «АУЕ"-шников были намного взрослее, сейчас маленькие дети, это 5−6 класс, 11−12 лет — почему-то они считают, что быть «АУЕ» — это круто, таким способом можно заслужить уважение.

Мы ведем разъяснительную работу, рассказываем, что это за явление, и показываем возможность заменить приоритеты, что бывают другие ценности, другим способом можно самоутвердиться. Даже буквально сегодня я разговаривала с молодым человеком, меня очень интересовал вопрос, как вербуют. Конечно, начинают говорить на жаргоне. Говорят на жаргоне, и тот ребенок, который не знает, он пугается, обезоружен, их всегда как минимум по 2 человека подходят. Он отдает телефон, отдает денежку. Поэтому дети должны знать, что это за явление такое, не бояться этого. А мы должны научить их каким-то механизмам противостояния и, в свою очередь, самоутверждения каким-то другим способом.

В.И.: Каким способам самоутверждения и противостояния вы их обучаете? Потому что у меня, например, вырисовывается следующая картина в голове: подошли к ребенку двое, на жаргоне говорят: «Ты должен отдать деньги, телефон». Ребенок встает в оборону, говорит: «Нет, не отдам, я пойду в полицию». Или что он должен отвечать? Да они его просто побьют.

Н.В.: Конечно, побьют. Этого они и боятся. Во-первых, есть разные методики, которые учат ребенка противостоять. Есть небольшая так называемая хитреца, чтобы он не поддавался этому влиянию, зомбированию. Как говорят — предупрежден, значит, вооружен. У психологов есть целый ряд упражнений, который именно такое профилактическое действие оказывает. Они боятся и теряются от незнания. Они не понимают, кто это и что к нему такое подошло.

В.И.: То есть если предупрежден, больше шансов остаться с телефоном и с деньгами.

Н.В.: Конечно. И мы обращаемся к психологам, к школьным психологам. Этому всему учат, коммуникативным навыкам. Это все можно развивать, чтобы ребенок не поддавался такому зомбированию, этому напряжению, которое на него вдруг сваливается.

В.И.: А с детьми, которые уже вовлечены в движение «АУЕ», приходилось беседовать? Мне кажется, исходя из детского максимализма, чувства противоречия, они слушают психологов, кивают, потом идут и делают по-своему. Насколько велики шансы такого ребенка в чем-то переубедить и наставить его на новый путь?

Н.В.: Конечно, для ребенка важен авторитет взрослого, который ему это будет говорить. Из моей практики — я рассказывала о себе, о своей деятельности. И вот он мне рассказывает: «Ко мне подошли — я отдал денежку. У меня не было, я брата позвал, брат мне дал, я 500 рублей передал». И я ему сразу задаю вопрос: «Так, хорошо, передал. А тебе сертификат-то дали? Билет тебе дали?». Говорит: «Нет». Я говорю: «И ты в свои 13 лет собрался в тюрьму?» — «Нет» — «Чем ты, интересно, занимаешься?» — «Я спортсмен, занимаюсь волейболом, планирую учиться», называет мне это все. Я говорю: «А зачем ты тогда в тюрьму деньги сдаешь?». И стоит, задумался. «И билета нет, и не докажешь же никак». Он: «Ой, ну да, правда, глупость совершил». Нужно показывать перспективу и говорить, что тюрьма — это не романтика. В своих программах мы об этом говорим и показываем. Говорим о проблемах того, что есть в тюрьме. Это заболевания — туберкулез, гепатит, это разрушенные судьбы, это потеря социальных связей. Мальчишкам я говорю: «Вспомните, как девочка ждут из армии. Год могут подождать. А кто будет вас ждать из тюрьмы? Вы что, этого хотите?». Когда ты представляешь им другую сторону этого, в конце задаешь вопрос: «Что, тюрьма — это романтика?».

В.И.: Святослав, вам аналогичный вопрос. Мне кажется, людей, которые уже примкнули на сторону движения «АУЕ», сложно все-таки переубедить. Именно тех, кто требует деньги, а не тех, кто, поддавшись чужому насильственному влиянию, эти деньги сдают.

С.Х.: Я разговаривал с сотрудниками. Тех ребят, которые попали и сидят, многие сотрудники считают, что уже перевоспитать нельзя, на них можно поставить крест, и они потеряны для общества. Но, на мой взгляд, это не так. Если это признать, то это значит расписаться в своей бесполезности и в бесполезности работы и воспитательной службы ГУФСИН, в том, что миллионы бюджетных денег на воспитательную работу тратятся впустую. Безусловно, профессиональные воспитатели знают методы и психологи тоже, но различные подходы к молодежи необходимо искать, исключая насилие и т. д. Я таких людей встречал, и среди несовершеннолетних ребят, я разговаривал с ними. Мне говорили: «Да, сейчас сотрудник зайдет, мне грубанет, я ему нож воткну. А я малолетка, мне ничего не будет». Я на это говорю, что, «во-первых, жизнь человеческая дана от бога, и не тебе ее забирать, а во-вторых, у него и семья, и дети, и, в-третьих, кроме этого ты права не имеешь это сделать, тебе еще и срок за это добавят лет 10 или 20. И стоит ли оно того вообще? Если тебя на воле не ждут родственники, то пожалуйста, приходи, я тебе дам много работы в качестве волонтера, будешь людям помогать, заключенным. Если ты считаешь, что такой ты правильный, блатной, если ты считаешь, что надо заключенным помогать, то приходи, мы тебя как правозащитники трудоустроим. У тебя будет много бесплатной работы, где ты этим заключенным будешь помогать вообще бесплатно и даже в убыток для своего кармана». И тогда выясняется, кто из них этим живет ради наживы, чтобы нажиться на этом малолетке, отобрать у него телефон или деньги, а кто живет этой идеей помощи заключенным.

Относительно тех, кого я на воле встречал — на самом деле, мне кажется, это просто слова, бравада. Здесь правильная работа инспекторов по делам несовершеннолетних, тех же воспитателей, социальных педагогов, учителей и нас, общественных организаций. Можно все равно мозги ему вправить. Я на своем личном опыте начал свою жизнь с нуля. Я из многодетной семьи, у меня отца никогда не было. У меня трудная биография. И отбывал в местах принудительного содержания долгий реальный срок. Сейчас я юрист, у меня частная юридическая практика, я занимаюсь защитой прав, я арбитражный управляющий. Я много могу о себе сказать относительно званий и должностей. И я на собственном примере могу сказать, что даже если ты не имеешь ничего, у тебя нет ни блата, ни связей, жизнь тебя опустила на самое дно, надо встать с этих колен и не быть ничего никому должным, не верить в эти глупые, лживые идеалы, а просто быть честным перед самим собой. Я им говорю: «Если вы ступите на этот преступный путь этой блатной романтики, то вам необходимо перед самим собой, перед своей честью и совестью оправдать совершение преступления. А потом уже людям сказать, что да, я был прав, совершая преступление».

В.И.: А был такой опыт, что ребенок прямо на ваших глазах после беседы с вами стал по-другому думать, и вы видите, он другой образ жизни стал вести?

С.Х.: Мы пока в формате Иркутска работаем. Когда поедем по городам, я надеюсь, у нас это тоже будет. В городах, которые дальше от регионального центра, социальная напряженность больше, там ребята будут труднее. Мы прямо таких тяжелых не видели пока. У нас хорошие ребята. Но после наших тренингов те, с которыми мы работали, мы их сплотили, мы прямо видели, мы это промониторили, через неделю туда заехали — они более дружны, у них более сознательный даже взгляд.

В.И.: Спасибо, что побеседовали с нами.

Мы общались со Святославом Хроменковым, юристом, председателем правления общественной организации «Сибирь без пыток» (г.Иркутск) и Наталией Варшней, педагогом-психологом, руководителем «Байкальского правозащитного центра». Это была программа «Zoom» на радио СОЛЬ, у микрофона была Валентина Ивакина. Услышимся!

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
АПИ

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments