ITunes

Вопрос и, может быть, ответ: очередная большая пресс-конференция президента России

Первые итоги XII большой пресс-конференции главы государства и попытка ответить на вопрос, зачем существует подобное мероприятие.
Эксперты: Алексей Шляпужников — шеф-редактор медиапроекта СОЛЬ; Дмитрий Резников — главный редактор ИА «ПроВладимир»; Аркадий Бабченко — писатель, журналист.

*Техническая расшифровка эфира

Сергей Егоров: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! В эфире радио СОЛЬ, программа «Угол зрения», у микрофона Сергей Егоров. Прямо сейчас продолжается ежегодная, традиционная, очередная, 12-я по счету, большая пресс-конференция Владимира Путина — президента Российской Федерации. Он общается с журналистами, на эту конференцию приехало, как уже многие отмечали, рекордное количество человек — более 1400. Эта пресс-конференция войдет в историю хотя бы уже по тому, что эта первая пресс-конференция, которую Владимир Путин отложил, в связи с траурными мероприятиями по убитому послу в Турции Андрею Карлову. Сегодня мы будем, естественно, обсуждать эту пресс-конференцию, обсудим ее в двух частях нашей программы, условно мы так разделили. В первой части поговорим в принципе о большой пресс-конференции Путина, как о явлении: что это такое, как и на что она влияет или не влияет, о некоторых деталях. А во второй части непосредственно затронем то, что уже произошло до начала эфира на пресс-конференции, какие прозвучали вопросы и ответы, попробуем их проанализировать. Сейчас вместе со мной в студии у микрофона находится Алексей Шляпужников — шеф-редактор медиа-проекта СОЛЬ.

Алексей Шляпужников: Привет!

И Дмитрий Резников — главный редактор информационного агентства «ПроВладимир», человек, который дважды лично участвовал в больших пресс-конференциях Путина.

Дмитрий Резников: Добрый день.

С.Е.: Итак, начнем с того, что большая пресс-конференция Путина — многие, наверное, сейчас со мной не согласятся, но, я думаю, есть те, кто и согласится, — уже, как таковая, не несет большой смысловой нагрузки, потому что это уже, скажем так, ритуальное мероприятие, и какой-то конкретики мы не слышим. Во-первых, последнее слово всегда остается за Путиным, то есть звучит вопрос, неважно какой, острый или, может быть, достаточно общего плана, вопрос из регионов, звучит ответ, и, даже если появляются уточняющие вопросы, возможности задать их нет, и фактически какой-то смысл или детали опускаются. Вот в связи с этим, господа, к вам вопрос: есть ли вообще смысл тогда проводить такое мероприятие, и в чем его смысл вообще?

Д.Р.: Как ты правильно сказал, это, действительно, ритуал, и отказаться от него просто так нельзя. По тому, что происходит сегодня, по тому, что мы видим на телеэкранах, это то, что Владимир Владимирович устал от этого еще больше, чем все мы. Все, кого я сегодня читал, в Twitter, в новостях, в текстовых трансляциях, все пишут, что «надоело», что «скучно», что не интересно, что все ждут, что сейчас это закончится, и самое главное, что этого уже ждет Владимир Владимирович, потому что он явно с уставшим видом сидит и отвечает на вопрос уже как-то на автомате, никаких острых дискуссий, острых ответов уже нет, и все делается на автомате.

А.Ш.: На самом деле, я Диме вопрос задам. Дима, а зачем вообще региональные журналисты, суть которых писать о том, что происходит в регионах, аудитория которых находится в регионах, зачем вообще они съезжаются со всей страны ежегодно для участия в этом «ритуале»?

С.Е.: И сразу тебе, Дима, второй вопрос вдогонку: я знаю, что в этом году ты тоже хотел, тебя даже аккредитовали на пресс-конференцию Путина, но…

А.Ш.: Ты с нами здесь.

С.Е.: Да. Вот какой вопрос ты бы ему задал, если бы у тебя выпала такая возможность?

Д.Р.: Я реалист, я знаю, что мне бы никогда не представилась такая возможность.

С.Е.: Ну, гипотетически?

Д.Р.: Я помню, как я однажды сидел, в 2012 году, наверное, на меня посмотрел Дмитрий Песков, он так задержал взгляд, пару секунд посмотрел, и в его взгляде читалось: «Сейчас этот чувак спросит какую-то чушь», и перевел взгляд дальше, то есть больше на меня уже никогда не смотрел. Давай касательно первого вопроса: зачем люди туда едут? Как мы видим в соцсетях — про это даже шутки ходят, — что парень какой-то с планшетом встает на переднюю камеру начинает снимать и пишет маме, что он на пресс-конференции у президента, это круто, и так далее. А какие-то люди едут, чтобы задать свой вопрос несчастный, который никому, кроме них самих, не интересен, тешат себя надеждой. А шанс задать вопрос один к ста. И, естественно, никто не может эти вопросы задать. Я, например, всерьез никогда не размышлял, какой бы вопрос я задал, потому что я не верил, что мне эта возможность представиться. Первый раз я ездил, чтобы посмотреть, как это все проходит, потому что мне было интересно, чтобы галочку себе поставить, да, я вот ездил на пресс-конференцию к президенту, посидел на таком мероприятии, плюс, в, так сказать, курилках, можно познакомиться с известными крутыми журналистами, и это, на самом деле, полезно. Я там познакомился, например, с Константином Эггертом, мы до сих пор с ним общаемся. Он известный московский журналист. И я считаю, что я уже не зря съездил.

А.Ш.: То есть такая смесь медиа-форума с Владимиром Путиным в виде гарнира.

Д.Р.: Владимир Владимирович там как бы на фоне, потому что до него добраться очень проблематично.

А.Ш.: Что получается: что это не журналистика, а активизм. Журналисты из регионов, те, кто хочет задать вопрос, как Желтухин Андрей с сайта «124» про трассу Байкал в Кемерове сейчас задал вопрос. Вот проблема в регионе и надо ее вынести на верхний уровень. Это не журналистика, это активизм. Это человек с проблемой, это ходок, по большому счету, но это не журналистика.

Д.Р.: Это же вопрос нашей системы, что она выстроена так, что, если ты не задашь вопрос Владимиру Владимировичу, то этот вопрос так и не решится.

А.Ш.: То есть да, это еще один формат прямой линии, в которой участвуют журналисты. Но на самом деле, я считаю, что региональным журналистам на такой большой пресс-конференции с президентом делать нечего. И вообще формат этой большой пресс-конференции — это глупость какая-то, потому что, вот например, когда Медведев проводил встречу с несколькими журналистами с федеральных телеканалов, радио, сайтов, был диалог, был пинг-понг, были какие-то острые моменты, обсуждения, темы раскрывались нормальным образом, полностью. И нет необходимости свозить такое количество. А такое количество журналистов можно свезти на какой-то национальный медиа-форум, дать им там «покурить», пообщаться, познакомиться.

Д.Р.: Но здесь же имеет большое значение то, как это происходит, как это подается. То есть можно сказать, что к Путину приехало 1500 журналистов, это звучит гораздо круче, чем к Путину приехали 5 журналистов и задали ему много острых вопросов.

А.Ш.: Круче будет звучать, если будет нормальный диалог.

Д.Р.: Это для нас.

А.Ш.: Для всех. Я, как редактор, тебе, как редактору говорю: контентного наполнения внутри этого текста — я уже текст смотрю, — нет, потому что ни одна тема не раскрыта полностью: ни нефть, ни Кузбасс, ни Украина — ничто не раскрывается.

Д.Р.: Я сейчас себя чувствую вынужденным защитником Владимира Владимировича.

А.Ш.: Но, скорее, Пескова, формат-то ему принадлежит, с него начался.

Д.Р.: Но, тем не менее, это как-то работает, вернее, в предыдущие годы это на самом деле работало.

С.Е.: Да, благодаря этому, собственно, появлялись истории такие, как с Вятским квасом и Машей из Владивостока. Они, скорее, больше комичные.

Д.Р.: А эта бабушка чудесная, которая сидела и как в «Поле Чудес» всем приветы передавала.

С.Е.: Ну вот что-то такое, да.

А.Ш.: И наши военные на Донбассе тоже были признаны в этом формате, на самом деле.

Д.Р.: Что-то может проскочить. В этом году я начал смотреть, но не выдержал просто, выключил, стал читать текстовые трансляции, но я не выдержал даже текстовых трансляций, то есть я не знаю, кто это смотрит уже.

С.Е.: К этому году мы еще вернемся. А вот касательно посещения журналистов пресс-конференции, отслеживания событий, какие вопросы-ответы даются. Ты, Алексей, не видишь смысла в посещении региональными журналистами, некоторые журналисты федерального уровня также не видят смысла посещать эту пресс-конференцию. Такой журналист на связи со студией — Аркадий Бабченко — и, как он мне сам признался незадолго до эфира, несколько лет уже вообще не следит за тем, что происходит на этих пресс-конференциях. Аркадий, здравствуйте!

Аркадий Бабченко: Да, добрый день.

С.Е.: Аркадий, сразу вопрос: а почему вы, собственно, перестали следить за пресс-конференциями? Я так понял, что в течение какого-то непродолжительного отрезка времени вы все-таки отслеживали, пытались узнать, что там нового скажут, а потом перестали. Почему?

А.Б.: А потому что бессмысленно. Потому что слова Владимира Владимировича и его действия расходятся в совершенно противоположные стороны. Либо слова не имеют никакого ни веса, ни смысла, ни значения. Можно говорить, что угодно, а на деле поступки совершаются абсолютно иные. Судить надо не по словам, судить надо по поступкам. Говорит он все правильно, замечательно, красиво и хорошо, все хорошее против всего плохого, но в деле получается все иначе.

С.Е.: Ну, а все-таки, в общем, если говорить, вы видите вообще смысл в этих конференциях? Они нужны, как явление, как факт? И кому они нужны? Несколько лет назад звучало мнение, что эти пресс-конференции и прямые линии нужны самому Путину, чтобы вообще понимать, что происходит в стране.

А.Б.: Нет, безусловно, нет. Для того, чтобы понимать, что происходит в стране, нужны не пресс-конференции, а нужны такие институты, как независимая пресса, как свобода слова, как свободная независимая социология, как небоязнь людей высказывать свое мнение и так далее и тому подобное. У нас эти институты уничтожены чуть более, чем полностью. У нас даже социология уничтожена. Мы понятия не имеем: вот соцопросы, которые показывают те или иные проценты, насколько они релевантны и насколько они вообще соотносятся с действительностью. Потому что люди перестали говорить. Люди вообще замолчали. Люди отвечают на вопросы так, как хотят от них услышать ответ на вопрос, а не то, что они думают на самом деле. Поэтому связь власти с обществом утеряна абсолютно, и эта пресс-конференция никакой картинки происходящего стране Владимиру Владимировичу не даст. Зачем они нужны? И к тому же, это не пресс-конференция. Если называть вещи своими именами, то пресс-конференция может быть только тогда, когда у тебя есть пресса, свободные независимые СМИ. В России этого нет. Иногда, время от времени, иногда какие-то вопросы прорываются, острые, действительно, свободные и независимые, но это единичные случаи. Максимальный бунт был, когда был принят закон подлецов, и там семь или восемь журналистов задали вопрос про закон подлецов. На моей памяти, это единственное за последнее время, когда, действительно, были СМИ, была пресса. Все остальное — постановочное шоу, постановочный цирк. Зачем он нужен? Кому он нужен? Ну, наверное, кому-то нужен. Тем бабушкам, которые смотрят телевизор, им, может быть, это и надо. Обществу в принципе, и мне, в частности, это не нужно совершенно.

С.Е.: Вы слышали уже часть обсуждения. Есть мнение, что региональным журналистам там делать нечего. Вы с этим согласны?

А.Б.: В смысле региональным журналистам делать нечего?

С.Е.: То есть их вопросы, по сути, поднимают региональные проблемы на федеральный уровень. Известно, что у нас ручное управление в стране, и как Путина спросишь, так сразу проблема решиться. И вопрос, даже если сегодняшней пресс-конференции брать, например, с Кузбассом: журналист задал вопрос о строительстве какой-то местной дороги, которая, я не думаю, что была бы жителям Якутии очень интересна — дорога на Кузбассе.

А.Б.: Безусловно, в этом есть рациональное зерно, безусловно, Владимир Владимирович — человек, действительно, вы абсолютно правы, переведший всю страну в режим ручного управления. И, безусловно, эти пресс-конференции рационально используют, как попытку донести челобитную до батюшки-царя. И, может быть, в какой-то степени это на что-то и повлияет. Но опять же, Бог — высоко, царь — далеко. Вы скажете Владимиру Владимировичу про вятский квас, он, конечно, скажет, давайте выпускать вятский квас и всячески его поддерживать, ну, а дальше-то что? В каких-то ситуациях это срабатывает. В каких-то ситуациях это осмысленно. Но опять же, это единичные ситуации. Владимир Владимирович все-все проблемы, все дороги построить в России не сможет.

С.Е.: Если уж мы говорим, что пресс-конференция — это для журналистов и, собственно, многие вопросы — и многие на это обращают внимание, — по сути, задаются не по учебнику. Грубо говоря, учат журналистов на журфаке о том, что не нужно задавать вопрос, на который можно дать однозначный ответ, типа: «Да, в курсе», «Нет, не в курсе». Как вы считаете, почему мы тогда слышим постоянно такие вопросы, на которые можно дать однозначный ответ, причем от журналистов, работающих в федеральной прессе, которые должны показывать какой-то уровень определенный.

А.Б.: Потому что все по той же самой причине: потому что нет журналистики, нет свободной прессы, нет свободны слова, потому что это не интересно, потому что не профессионалы, потому что профессионалов всех поувольняли, потому что люди, которые могли задавать острые вопросы, они сейчас маргинализированы, и им оставлена только возможность писать посты в Facebook, а не выступать на федеральных каналах. А вместо них понабрали людей, главная черта которых — лояльность, а не профессионализм. Даже все равно они понимают, что все это бессмысленно, неинтересно, ни им, ни Владимиру Владимировичу, ни публике. Единственный смысл всей этой пресс-конференции, единственная ее положительная черта, которую я вижу, это возможность в обсуждение вынести, в информационное поле какие-то острые моменты, чтобы помочь каким-то конкретным людям. Конкретные данные этой пресс-конференции, я вижу, например, в том, чтобы вывести на федеральные каналы вопрос Варвары Карауловой. Мне кажется, это было бы важно, для меня это было бы важно.

С.Е.: Кстати, мы следим уже за почти два часа и пятнадцать минут вопрос про Варвару Караулову так и не прозвучал.

А.Ш.: Но зато прозвучал вопрос про Романа Зощенко — украинского журналиста.

А.Б.: Я говорю, да, это единичные случаи. Я надеюсь, что про Варвару Караулову спросят все же. Например, если бы меня пускали на эти пресс-конференции, как по мне, это дело совершенно какое-то шизофреническое, оно высосано из пальца. Человека судят за попытку, намерение, участвовать, присоединиться к чему-то там. То есть это совершенно умозрительное дело. Так вот, если бы я был на этой пресс-конференции, если бы меня туда пускали и дали бы возможность задать вопрос, я бы задал один-единственный вопрос: Владимир Владимирович, скажите, пожалуйста, а вот если я захочу жениться на Варваре Караулововй, посадят ли меня за попытку присоединение к ИГИЛ? В принципе, никаких других больше вопросов у меня к этой системе, к этой власти, к этой реальности уж не осталось по большому-то счету.

С.Е.: Вы говорите, если бы вас аккредитовали. То есть, получается, не аккредитуют вас? Вы как-то пробуете?

А.Б.: Нет. Ну, а кто меня аккредитует? Я когда-то пробовал давным-давно, но перестал. Женя Левкович, мой друг, он все пытается, он собирал как-то вопросы, десять тысяч подписей, все пытался туда придти на пресс-конференцию, несколько лет он этим занимался, приезжал к зданию, где проходит пресс-конференция, и пытался передать то петиции, то подписи, то пытался туда попасть, чтобы задать вопросы, но все заканчивалось тем, что их скручивали, увозили в автозак. Сам Окопный там дежурит, каждый год он ждет, когда придет Левкович, и сам Окопный там сидит в засаде, его ловят и отвозят. Естественно, туда пускают людей проверенных, и еще для показательности пускают туда Рому Цымбалюка, чтобы показать, что у нас не диктатура, у нас демократия, у нас даже украинский журналист может задать вопросы, какие хочет. Но по-настоящему пресс-конференцией это нельзя назвать.

А.Ш.: В этом году там есть даже Мария Баронова. Аркадий, я, Шляпужников Алексей — привет еще раз, — предлагаю ради эксперимента на будущий год на следующую пресс-конференцию Путина аккредитовать тебя, как внештатного корреспондента нашего издания. Попробуем?

А.Б.: Давайте, я согласен. Давайте попробуем.

А.Ш.: Отлично.

С.Е.: Если уж продолжать тему аккредитации, вот Дмитрий Резников, главный редактор агентства «ПроВладимир — учитывая, что Аркадий рассказал о таких проблемах, — тяжело ли было попасть на пресс-конференцию Путина?

Д.Р.: Абсолютно несложно. Ты заполняешь в нужный момент форму на сайте Кремля. Загружаешь туда свою фотографию. Единственная у меня была проблема, не понравился там фон на фотографии: там была темная дверь, а им нужен был ровный светлый фон. Вот вся моя проблема с попаданием на пресс-конференцию. Я просто заполнил эту заявку еще раз, прислал нужную фотографию. За неделю до пресс-конференции мне пришло уведомление, что вы аккредитованы, приезжайте. И вот я два раза так приезжал. Абсолютно никаких проблем не было.

А.Ш.: Дима кривит немножко душой. В первый раз он приезжал, еще не будучи редактором, а будучи сотрудником, корреспондентом, и я имел беседу тогда в администрации Владимирской области, зачем это вы отправляете журналиста в Кремль, на пресс-конференцию, потому что оттуда позвонили, поинтересовались, а кто эти люди.

С.Е.: Даже до такого доходило.

А.Ш.: Да.

С.Е.: Ну, а по поводу вопросов: можно ли вот с тем фактом, что всегда последнее слово остается за Путиным, можно ли как-то так сформулировать вопрос, чтобы его ответ был каким-то содержательным? Или все-таки нет, это бесполезно?

Д.Р.: Возможно, главное, не повторять ошибки: в прошлом году задавала вопрос про Чайку, про все подряд, девушка, какой-то оппозиционный журналист, фамилию не помню, задала вопросов пять, и Путин ответил на полтора. Вот так делать точно не нужно. Нужно задать одни максимально-четкий точный вопрос.

А.Ш.: Острый, конечно. Вот Аркадий предложил про Варвару Карулову. На него нельзя ответить «Да» или «Нет», вернее, наверное, можно, но любой из этих ответов будет максимально развернут.

Д.Р.: Сергей, наверное, что касается Карауловой, как в прошлом году, как было про Чайку, вполне возможно, будет точно так же.

А.Ш.: Посмотрим. Пресс-конференция еще не закончилась.

С.Е.: Если плавно переходить уже ко второй части нашей программы про сегодняшнюю пресс-конференцию, сегодня, по сути, за два часа прозвучал, по большому счету, касаемо российской действительности, один серьезный вопрос, вернее, два вопроса, от журналиста «Эхо Москвы» Алексея Соломина. Он спросил про антикоррупционное шоу, про арест Улюкаева, имел с ним Путин какой-то разговор, и, собственно, про убийство Немцова. Там еще украинский журналист выступал.

А.Ш.: Было достаточно вопросов.

С.Е.: Но вот из острых, крутых, я бы только эти отметил.

А.Ш.: А про гонку вооружений. Тоже два вопроса было, и оба от иностранных журналистов.

С.Е.: Иностранные журналисты, наверное, в этом плане действуют чуть посвободнее.

А.Ш.: Только что предложили Владимира Владимировича попросили назначить уполномоченного по правам животных.

С.Е.: Можно назначить уполномоченного по правам уполномоченного и забыть об этом.

А.Ш.: Это будет очень интересная штука. Я вот не знаю, согласился он или нет. А, вот: «Звучит красиво, но гуманитарные вопросы, связанные с животными, это немного другая сфера». И тут Путин прав, потому что домашние животные в России, к сожалению, считаются имуществом. И уполномоченный по правам имущества в целом — это было бы, наверное, здорово.

С.Е.: Так вот, по сути, получается, что такие вопросы, и параллельно звучат «Молодой ленинец», и что мы в итоге-то имеем? По большей части, вопросы произнесены впустую. Ответы на них даны какие-то пространные.

Д.Р.: Что касается формата, я хотел добавить, это прекрасно смотреть в трансляции, сидя с ноутбуком, с чашкой кофе и имея возможность прерваться или еще что-то. А когда я в 2012 году был на пресс-конференции в первый раз, она длилась четыре с половиной часа, и там постоянно ходят какие-то девушки, которые говорят тебе, чтобы ты не вставал, не дергался, не шевелился, ни за что! А то вы встанете, все загородите, испортите, нельзя! И ты четыре часа сидишь, хочешь ты куда-то, не хочешь, ты должен сидеть до конца. И на самом деле, на третьем часу ты уже ничего не понимаешь, ничего не соображаешь, сидишь и думаешь, когда же это все закончится.

С.Е.: Ясно. Понятное дело, что всегда у экрана телевизора или компьютера рассуждать проще. Кстати, если уж говорить про эту пресс-конференцию, прямо по порядку, я думаю, пойдем: обычно, пресс-конференция Путина начинается с небольшой вводной части, то есть зачитывается какой-то доклад, зачитываются какие-то цифры. Я уж не знаю, красиво это или нет, коллеги, оцените. Он не стал говорить эти водные части своего доклада, он просто предоставил слово сразу же журналистам, и журналисты задали вопросы, на которые он ответил, по сути, тем же самым докладом, причем краткая выжимка — основное из послания федеральному собранию.

А.Ш.: Там сразу видно: как только президент начинает сыпать цифрами, значит, вопрос был заранее подготовлен и согласован.

С.Е.: По сути, первые 20−25 минут, до вопроса Соломина, мы слышали только ответы по цифрам.

Д.Р.: Я думаю, что это просто изящная экономия времени. Когда вроде как бы идет время задавания вопросов, хотя, на самом деле, это просто идет доклад.

С.Е.: И как быть в этой ситуации, как сделать так, чтобы и самому Путину наконец-таки стало весело, чтобы он не таким образом пытался сэкономить время? Ну, мы уже говорили, что пресса должна быть и так далее, но вот если он сам себе создал, как он должен сам себя веселить?

Д.Р.: Я сейчас перед походом на эфир читал один твит: если бы каждый час во время пресс-конференции Путина выходили клоуны и акробаты, было бы веселее. Тут либо надо кардинально менять формат, тогда, возможно, это будет интересно Владимиру Владимировичу и самим журналистам, кроме тех, которым интересно сделать селфи на фоне Путина. Либо это будет идти в следующем году точно так же, и в 2018 году будет точно так же и так далее. Я боюсь, что здесь мы ничего не можем, и они, возможно, не захотят ничего менять, и просто будут эти ритуальные действия проводить дальше и дальше каждый год. Вот и все.

А.Ш.: На самом деле, мне кажется, что здесь может сыграть только позиция журналистов, а вернее, позиция редакторов региональных изданий, которые должны поднять вопрос о том, они ли работают с журналистами или их используют как массовку? И уже понимать, отправлять/не отправлять своих журналистов. Но, тем не менее, я смотрю и вижу очень странные издания из регионов, в основном.

С.Е.: «Молодой ленинец».

А.Ш.: Те, которые с плакатами. «Молодой ленинец» спросил про пенсии, как будут жить пенсионеры. Ленинец, причем, был не очень молодым.

С.Е.: Еще там была девушка чуть старше тридцати.

А.Ш.: Да, но в любом случае, контекст совершенно не ясен. И непонятно, к примеру, из Владимира доехать до Москвы, туда-обратно — день обороткой, а дальний регион — перелет, все остальное. Опять же, затраты несет не администрация президента, затраты несет редакция чаще всего, насколько я могу понять. Надо ли им это? Редактора поймут, что не надо, тогда ничего такого не состоится.

С.Е.: Получается, в теории вполне возможно, что на пресс-конференцию Путина, когда редактора поймут, приедут от силы 500 человек.

А.Ш.: Да, «Экология и жизнь», «Молодой ленинец» — все вот эти издания с аудиторией в полтора землекопа, ну и отлично, вот, собственно говоря, для массовки такие издания подходят лучше всего. Но серьезная журналистика должна себя чувствовать немножко не в своей тарелке, находясь в помещении и даже не надеясь задать вопрос. А тем более, очень интересно посмотреть на зал, потому что я помню первые такие пресс-конференции, там самая яркая позиция, самым ярким объектом был Алексей Венедиктов в клетчатой рубашке, в красной кофте. Тогда он всем рассказывал, что это его находка, чтобы его заметил Песков. А сейчас мы можем посмотреть — зал больше напоминает площадь митинга, где люди с лопатами, на лопатах плакаты, это уже даже не смешно.

С.Е.: Одно время даже на пресс-конференцию Путина, насколько я помню, ездили в каких-то национальных костюмах. Татары, кстати.

Д.Р.: В прошлом году были люди, действительно, в костюмах. Был мужчина в распашонке с каким-то ярким плакатом, точное содержание сейчас не вспомню, но ходил.

С.Е.: Плакаты, кстати, в этом году, многие отмечали, например, «Путин — вы просто космос», «Куда течет река Волга?».

А.Ш.: Там были интересные плакаты, про ФСИН.

С.Е.: Да, но странно этот вопрос не заметить в тему обхода плакатов. Выступает журналист, задает вопрос из «Россия24» про внешнюю политику и прямо, если смотреть, у него где-то на уровне лица плакат «ФСИН — второе место по смертности в мире». Ну вот, пожалуйста, я думаю те, кто видел этот кадр, наверняка задумались, а что это за вопрос, просто вопрос хочется узнать, даже не столько ответ. Хотя вопрос, в принципе, понятен, скорее всего, он Дадина будет касаться и так далее. Ну почему не спросить этот вопрос?

Д.Р.: В этом же и суть: не дать задать вопрос, чтобы не пришлось Владимиру Владимировичу отвечать на этот вопрос, который неудобный, острый. Он, наверняка, какую-то статистику выполнил, ответив на пару неудобных вопросов, наполовину срежиссированных. Пускай дальше «Ленинец» и «Агропромышленная Колпь» какая-то там.

С.Е.: Сейчас, кстати, вопрос недавно прозвучал, насколько я понимаю, от «Russia Тoday» про Оксану Севастиди, девушку, которую приговорили спустя восемь лет, к семи годам заключения за то, что она писала своему другу в Грузию смс-ки, находясь в Сочи о том, что военная техника движется к границе с Абхазией.

А.Ш.: В августе 2008 года.

С.Е.: Да, и вот, собственно, этот вопрос прозвучал, можно было бы, действительно, что-то ответить, но...

А.Ш.: Ну, пусть он скажет: мне кажется, что, действительно, достаточно жесткий подход, но я не знаю деталей, и я постараюсь разобраться, посмотреть, на суть претензий, которые были предъявлены. Разве что странно слушать такие вопросы.

С.Е.: Значит, еще должен задать «Спутник» что-нибудь интересное, да?

А.Ш.: «Спутник» уже задавал, там ничего интересного не было.

С.Е.: Кстати, вопрос из Калининграда и опять почему-то про название моста в Крым. Как, вообще, эти вопросы про название моста в Крым проходят, я не знаю.

А.Ш.: Потому что это самые безопасные вещи, о которых можно говорить. Сложно говорить всерьез об экономике на такой пресс-конференции, потому что этот разговор длинный, требует специальной подготовки не только президента, но и журналистов. Я видел в зале, есть такие вопросы, которые могли бы задать этот вопрос, поэтому сидят и молчат.

Д.Р.: Нет, Алексей, форматом же не предусмотрено, задаст он этот вопрос или нет.

А.Ш.: Серьезный вопрос можно задать.

Д.Р.: Можно, но дискуссии все равно не получится.

С.Е.: Путин скажет, что на этот вопрос можно отвечать до утра, ответит коротко и перейдет к следующему вопросу.

Д.Р.: Он прекрасно закончил свою пресс-конференцию в 2012 году, я никогда это не забуду, фразой: «Коллеги, нашу с вами беседу нельзя закончить, ее, как ремонт ванной, можно только прекратить и все». И ушел.

А.Ш.: Время уже 14:30, 2 часа 30 минут уже идет новая серия ремонта ванной, но пока не прекращается.

С.Е.: Да уж она несколько лет не прекращается. 12-я пресс-конференция по счету. Кстати, если говорить о пресс-конференциях, у меня здесь есть краткая история, не буду ее здесь всю зачитывать, но, по сути, каждая пресс-конференция была посвящена, точнее, большая часть вопросов, касалась одной тематики, то есть были разные вопросы, но из этого общего числа около половины были одной тематики. Например, насколько я помню, в 2012 году, когда про Акт Магницкого большинство вопросов было, в 2014 году — конфликт на Донбассе, в 2015 году началась атака турецких ВВС на СМИ, то есть больше Турция, 2013 — отношение с Украиной в плане газа. В этом году что получается? Получается, о внешней политике много говорят, про Трампа много спрашивают.

А.Ш.: Трамп, оборона.

А.Ш.: Трамп, оборона, так или иначе, вопросы, связанные с конфликтами при нашей территории.

С.Е.: То есть милитаристический характер пресс-конференции?

А.Ш.: Да, в основном, превалирует, конечно, внешняя политика. Но это и за счет того, что вопросы задают не только иностранные журналисты, но и за счет того, что среди российских журналистов были такие, допустим, издания как «За суверенитет России». Не только иностранцы интересуются, но и местные задают вопросы по внешней повестке: гибридная, «холодная» война и так далее. Это примета времени, потому что контекст современных медиа такой, что 70% потока в российских новостях мы говорим не о России. Мы говорим, может быть, немножко о Москве, об экономике. Мы говорим очень много о внешней политике, то, что у нас случилось в Алеппо, и то, что фамилии украинских политиков у нас российские телезрители знают лучше, чем фамилии российских политиков. А также то, что происходит на Кузбассе. Совершенно неудивительно, что вопросы от прессы идут туда же, потому что пресса идет за читателем. Тут с этим ничего не сделаешь.

Д.Р.: Коллеги, я за этим, как я уже говорил, не следил — в этом году была речь про Турцию?

А.Ш: Да, спрашивали про посла и про Алеппо.

Д.Р.: Федеральные издания этим, несомненно, займутся. Просто сравнить, что Владимир Владимирович говорил про Турцию в этом году и что говорил в прошлом. Просто рядом поставить фразу, что он в прошлом году говорил, что наши турецкие коллеги нашим американским коллегам лижут сапоги, если не хуже. И вот вопрос — что он в этом году говорит, и как это между собой сочетается?

С.Е.: Ну, там прозвучало, что это было в таком контексте, что, мол, это попытка разобщить Россию и Турцию, типа все налаживается, и нет никаких предпосылок к тому, чтобы эти отношения не укреплялись. То есть все хорошо, все нормально.

А.Ш.: Опять же задавал вопрос «Спутник» из турецкой редакции. А до этого про убийство посла он вспомнил в контексте убийства Бориса Немцова. Что сотрудники правоохранительных органов совершают преступления, и в этом нет ничего удивительного. Посмотрите, мол, вот тоже — сотрудник турецких правоохранительных органов убил нашего посла.

Д.Р.: Понятно. У нас так: второй глаз соседу выколи — и сразу будет все хорошо.

С.Е.: После этой пресс-конференции одна единственная фраза, которая выброшена в контексте выборов президента, может быть, ненадолго станет мемом: «Будут ли досрочные выборы?» Путин посмеялся: «В какой стране?» Соответственно, понятно, что в России. И он ответил: «Возможно, но нецелесообразно». Если оставить за скобками то, что эта фраза, сама по себе, забавная, и уже стала объектом шуток в интернете: «Ты выйдешь за меня? Возможно, но нецелесообразно». Как ее можно оценивать, если серьезно? Вполне возможно, будут, но нецелесообразно же?

А.Ш.: Я думаю, что это, конечно же, заготовка. Потому что должен быть какой-то мемчик от президента.

С.Е.: Не все же «Россияне, денег нет».

А.Ш.: Ну да, если журналисту не хочется придумывать заголовки для своих статей о пресс-конференции, то, вот, пожалуйста — готовый заголовок. И снова нет прямого ответа на вопрос, который волнует многих аналитиков, не только за рубежом — по-моему, «New York Times» задавал этот вопрос, — но и в России. Это, мне кажется, такой способ поддержать интерес к компании, которая даже еще не началась, и сохранить тонус участников в длительной перспективе. После победы Трампа всем очевидно, что досрочные выборы лишены смысла, и в этой фразе это отражается. Но то, что это возможно, это значит способ еще раз показать свою силу: «Ну, ребята, мы сделаем так, как считаем нужным. Возможно все. Пока мы считаем, что нецелесообразно. Будет целесообразно — переиграем».

Д.Р.: Я здесь могу не согласиться. Я, конечно, не разбираюсь в перипетиях, но у нас, обычно, происходит так, что чем больше они отрицают, что оно будет, тем скорее оно будет.

С.Е.: То есть в марте 2017 года все пойдут?

Д.Р.: Я не прогнозирую, конечно. Но я теперь этого не исключаю, учитывая, что он сказал обратное.

А.Ш.: Ты пойми, он не сказал ничего. «Возможно, но нецелесообразно» — это трехсекундное сотрясание воздуха, которое не несет в себе ни положительного, ни отрицательного смысла. Ничего, ноль.

Д.Р.: Главный эффект достигнут — мы сейчас это обсуждаем.

С.Е.: Плюс на минус — и в результате, две какие-то уравновешивающие фразы. А вот если говорить о том, что, может быть, вполне в российских реалиях это возможно, такой вот ответ: Навальный заявил, что выдвигается в президенты, а ему в ответ: «Возможно, но не».

А.Ш.: Я думаю, что ответ на этот вопрос о целесообразности нам прояснит Кировский суд, в случае с Навальным. И там будет понятно, целесообразно или нет. Возможно? Ну, наверное, возможно. Очень интересная похожая позиция по хакерским атакам и обвинения в агрессии на Украине. Не заметил? Роман Цимбалюк, о котором вспоминал Аркадий, спрашивает, что режиссеры всего мира просят отпустить Сенцова, просят выпустить украинского журналиста Сущенко. И он говорит: «Понимаете ли вы, что даже когда вы уйдете на пенсию, украинцы будут считать русских оккупантами?»

С.Е.: Ну, там именно такая формулировка: «Если когда-нибудь».

А.Ш.: «Даже когда вы уйдете на пенсию». И он говорит: «Хорошо было бы добиться того, чтобы на Донбассе всю украинскую армию не считали оккупантами». Вот о чем надо думать. А до этого у него Стивен Розенберг из BBC спрашивает: «Прокомментируйте заявления о хакерских атаках на США». И он говорит: «Важно другое. Не откуда эти хакеры. Эти хакеры раскрыли факт манипуляции общественным мнением. За этим последовали увольнения. И может, стоит извиниться за эти манипуляции, а не обвинять кого-то в своих ошибках». Два ответа на вопросы, которые, на самом деле, интересны за пределами страны — это про Донбасс и про хакерские атаки, — и на оба вопроса звучит ответ: «Сам дурак».

С.Е.: Кстати, по поводу ответа на вопрос, в частности, про хакеров. То, что хакеры ничего не подтасовывали, раскрыли правду о махинациях в Демократической партии. В Telegram есть такой канал «Незыгарь», достаточно популярный. Он отметил: «Неудачный ответ президента». То есть, получается, что, косвенно, нельзя однозначно говорить, что подтвердил-не подтвердил, но можно сказать: «Ну, вы что! Не важно, что». То есть он, в принципе, подтвердил, что это были российские хакеры, нет?

А.Ш.: Скажем так, он это не опроверг. Более того, он не сказал, что наши правоохранительные органы занимаются выяснением обвинений в адрес граждан России. Он говорит: «Откуда все эти хакеры? Может кто-то сидит из дома на диване. Откуда уверенность в том, что это хакеры из России?» Знаешь, эта позиция — не пойман, не вор, — она очень неудачная. Но она неудачная не здесь. В России как раз к этому внутренняя аудитория отнесется нормально, типа, пацан не сдается, играет в «несознанку». А на Западе такое поведение политика, конечно, считается абсолютно маргинальным. Поскольку этот вопрос был интересен, в первую очередь, для американских изданий, для западных изданий, скажем так, очков России и российскому президенту этот ответ не добавит.

С.Е.: А, вообще, эти пресс-конференции, если, в общем, говорить, они когда-нибудь добавляли очков президенту? По-моему, на какой-то пресс-конференции год или два назад, все активно следили за перемещениями курса рубля и доллара, за отношением рубля к доллару, потому что курс резко падал, возвышался, если я ничего не путаю.

А.Ш.: Да, это было декабре 2014 года, мне кажется. Там были очень серьезные пики. Но, на самом деле, важно и с вниманием следили за этим выступлением в самом начале, в 2007 году перед уходом было очень много сказано о внешней политике, о партнерстве, о сотрудничестве. На одной из таких пресс-конференций Путин, вообще, заявил, что России, может быть, стоит подумать о том, чтобы вступить в НАТО. Серьезно, были такие времена в нашей истории, длинной истории взаимоотношений с нашим президентом. Конечно, на такие заявления зарубежом смотрят, потому что это заявление политика.

С.Е.: Вопрос в том, как реагируют.

А.Ш.: Раньше верили, сейчас, по-моему, уже нет. Если раньше верили и делали, исходя из этого, какие-то выводы, предоставляли преференции, приглашали туда-сюда и так далее, соглашались на какие-то партнерские условия, выдвинутые с нашей стороны после таких пресс-конференций, то сейчас, конечно, я этого совершенно не ожидаю. Это, скорее уже, пресс-конференция изгоя, на которую приезжают посмотреть: а как он там живет.

С.Е.: Даже так. Ну, ладно. Мы все-таки сейчас уходим больше во внешнюю политику.

А.Ш.: Собственно, как и вся пресс-конференция.

С.Е.: Но все-таки у нас радио, посвященное новостям из регионов. Даже сейчас пошел блок вопросов из регионов. «Кавказ сегодня» задавал вопрос, задавал «Север-пресс» с Ямала, алтайские и кузбасские СМИ тоже выступали. Опять же, когда начнем строить проект с РЖД? На самом-то деле, некоторые темы, вообще, интересные. Например, было ли тебе, Дима, интересно спросить: во Владимирской области уже достаточно активно обсуждают вопрос о прохождении железнодорожной высокоскоростной магистрали. Вот, что-нибудь такое уточнить. Потому что это, во-первых, касается не одного региона.

А.Ш.: А почему об этом надо уточнять у Путина? У меня единственный вопрос, а так — все нормально. Уточнять можно. Но почему именно там, и именно у президента? Он у нас теперь и железные дороги строит?

Д.Р.: Уточнить потому, что он же у нас теперь за все отвечает.

С.Е.: Да, за все, как мы выяснили. Ну, и в итоге?

Д.Р.: Сергей, ну, что вам сказать? Можно, конечно, спросить про ВСМ, равно как и про любую другую магистраль или про любое другое событие, любое другое строительство. Возможно, это как-то ускорит, и, я не знаю, происходит ли это после пресс-конференции, когда он говорит: «Да, я возьму это на контроль, я разберусь». Действительно ли после этого берется что-то на контроль, действительно ли после этого следуют какие-то действия. Возможно, да, если я поехал спросить у Путина: «Вот, у на ВСМ, почему так долго, почему так медленно? Ведь все обещали уже в 2017 году, и опять перенесли сроки, и опять перенесут сроки». Вот, что я могу у него спросить? Он мне скажет: «Да, давайте посмотрим, давайте разберемся, я поручу рассмотреть вопрос». Самое смешное то, что столько проектов — а он обо всем может и не знать. То есть он, конечно, знает про существование ВСМ, но в деталях он вряд ли разбирается. Если ему в наушник вовремя не дадут эту информацию, думаю, что он может и не ответить.

А.Ш.: Ну да. Или заранее вопрос не согласовать с администрацией.

Д.Р.: Ну, я пока не согласовывал этот вопрос с администрацией президента.

А.Ш.: Поэтому ты их и не задавал.

Д.Р.: Я сейчас не уверен, это недоработка, или мне радоваться.

А.Ш.: Ну, это личное отношение каждого.

С.Е.: Вообще, повторяющийся вопрос, вот опять тоже с Ямала задают: есть ли регионы-доноры? Этот вопрос звучал и от Алтая. Вот уже про курдов тут пошло.

А.Ш.: Вот, сельское хозяйство. Самая любимая тема, чуть ли не первая прозвучала.

С.Е.: Он ответил на него цифрами. У него все цифры заготовлены, практически.

А.Ш.: Он интереснее ответил. Там был вопрос про сельхозмашиностроение. Потому что в России сейчас действует огромная программа по субсидированию этой отрасли. Это не госзакупки, это просто направление денег на предприятия, которые этим занимаются. Он сказал, что, вообще, неплохо, что субсидируем, что хорошее дело, будет поддерживаться, тем не менее, это должно происходить по-другому. Мы должны поддерживать сельское хозяйство, сельхозпредприятия, а они должны у вас покупать технику. Поэтому, типа, мы больше не будем поддерживать отдельные маленькие отрасли, а 216 миллиардов предусмотрены на следующий год, и будем предусматривать такие действия и дальше. Я думаю, что это общая позиция по экономике сейчас. Это наблюдается не только в сельском хозяйстве, но и в науке, в IT, что будут поддерживаться, в целом, сектора, и экономическая активность внутри сектора. Вот это интересно, в первую очередь, для экономистов, для сельскохозяйственных регионов, которые, видимо, получат деньги. Или про IT-технологии, вообще, великолепно. У него спрашивают: «Что у нас с бизнесом на IT? Что у нас с новыми технологиями?» Он говорит: «У нас экспорт IT-технологий несколько лет назад был, практически, на нуле. А теперь мы оружие экспортируем на 14,5 миллиардов долларов, а IT-технологии — на 7». Казалось бы, картинка-то волшебная. Потом он продолжает: «Пока это все выглядит как точки роста, но во многих направлениях мы являемся лидерами: в ядерных технологиях, ракетно-космической сфере, в военных технологиях». То есть IT понимает, или его авторов, как вот эти три составляющие. Получается, что от оружия мы отделили ядерные технологии, ракетно-космическую сферу, и военные технологии, поделили пополам, и теперь у нас 7 миллиардов выходит вот таких IT-услуг из России на экспорт. Ну, конечно, это тоже во многом говорит об отношении руководства страны к прорывным технологиям, и, в целом, к инновациям.

Д.Р.: Я хочу вернуться к сельскому хозяйству. Просто уточнить. Попал ли наш любимый губернатор Светлана Юрьевна Орлова в тренд, когда сказала, что село «поперло»?

А.Ш.: Я думаю, что тут она немножко промахнулась. Потому что село «прет» недостаточно, и в него надо ввалить 216 миллиардов. А это очень большие деньги.

Д.Р.: Надо было сказать «уран попер».

А.Ш.: Ну да, «уран попер — и отлично».

С.Е.: Если мы упоминали о том, что когда-то на Западе к Путину прислушивались, а сейчас это какой-то повод посмотреть, как живет изгой, по твоему выражению. В регионах, я так думаю, все равно ничего не изменилось. И все сидят, слушают, и буквально смотрят Путину в рот.

А.Ш.: Нет, это будет вечером. Он же днем выступает. Вот на Дальнем Востоке, наверное, уже в прямом эфире смотрели и кушали, и смотрели в рот. А остальным это еще будет вечером в новостях, еще будет куча интерпретаций, еще будет куча комментариев экспертов по всем отраслям, по которым прошелся президент. Я думаю, это будет еще абсолютно во всех итоговых программах.

С.Е.: До конца недели?

А.Ш.: Думаю, что до конца года.

С.Е.: Кстати, во Владимире в «Единой России» периодически устраивают обсуждения его выступлений, прямо садятся всякие местные политические деятели.

А.Ш.: Ну, там обсуждали послания Федеральному Собранию.

С.Е.: В итоге-то, что получается? Будут выставлять себе курс, а потом до конца года говорить: «Вот, как Путин сказал на пресс-конференции, возможно, но нецелесообразно»?

А.Ш.: Да-да.

Д.Р.: Кстати, они все это принимают за чистую монету, потом с умным видом произносят все то, о чем Владимир Владимирович пошутил. Это, кстати, очень примечательно для нашего местного истеблишмента.

А.Ш.: Да, это будет продолжаться. Более того, это не просто так делается всегда под конец года, потому что впереди затишье, впереди праздники, впереди начало нового года, отчетные периоды. Вообще, конечно, логично такие пресс-конференции проводить в марте, а еще лучше даже в апреле, потому что итоги года, на самом деле, понятны, экономические отчеты производятся после окончания финансового года. Уже можно точно сказать: исполнен бюджет, не исполнен бюджет, на сколько, в чем, как. Но поскольку мы не про серьезные вещи, а про PR и ритуал, то в конце года — такая вот развлекалочка.

С.Е.: Кстати говоря, я обращал внимание, что в регионах это, в принципе, объяснимо — сделать себе какие-то подготовительные материалы. Губернаторы регионов тоже итоговые пресс-конференции проводят в конце года. Причем, после пресс-конференций Путина, чтобы было уже что сказать. Единственное, я так по новостям понаблюдал, сейчас не скажу точно, по-моему, губернатор Томской области провел 20 декабря пресс-конференцию, то есть перед Путиным. Некоторые губернаторы, в Омске, например, вообще, будут проводить пресс-конференции в феврале.

А.Ш.: Ну, есть разные позиции. Допустим, губернатор Владимирской области перенесла свою итоговую пресс-конференцию с сегодня на понедельник, насколько я понимаю.

Д.Р.: Да-да, я специально позвонил в администрацию, мне сказали, мол, правильные вопросы задаешь. А я говорю: «А Светлана Юрьевна будет смотреть или с нами общаться?» Мне отвечают: «Будет смотреть, в понедельник пришлем релиз».

А.Ш.: Изначально, пресс-конференция была запланирована после, но вчера я общался с директором Владимиро-Суздальского музея-заповедника, он сказал, что после Владимира Владимировича пресс-конференции давать неприлично. Может быть, Томский губернатор исходил из этого понимания. На самом деле, те губернаторы, которым есть, что сказать на пресс-конференции, у которых нормальные отношения с прессой, которые ее не боятся и не пугаются, и, самое главное, не боятся Москвы — они могут проводить свои пресс-конференции спокойно и когда угодно. А губернаторы, положение которых неустойчиво, по причине уголовного дела вице-губернатора, по причине обвинений в коррупции, по причине плохих экономических показателей или электоральных показателей на выборах в Думу — они, конечно, стараются не отсвечивать и не попасть в диссонанс президенту, потому что тогда будет совсем плохо. А мы еще помним, что нам в начале года обещали показать новую систему оценки губернаторов и кандидатов на выбытие.

С.Е.: На днях, буквально неделю назад появились эти «кандидаты-двоешники», первые претенденты на то, чтобы уйти в отставку.

А.Ш.: Ну да, это делает независимый фонд, по-моему, это нам представила «Петербургская политика», а будет апэшная, то есть от администрации президента, где составят свою методику. И вместе с методикой мы сразу сможем понимать, кто из губернаторов точно останется. Кого есть смысл сменить, а к кому необходимо присмотреться. Там будет три группы: группа «двоешников», группа риска и «отличники». Конечно, всем хочется быть в «отличниках», но, выступив до президента, и ляпнув что-нибудь не так, можно, конечно, сразу переместиться в группу ниже.

С.Е.: Дима, я так понимаю, что не первый год такая традиция. Я по предыдущей своей работе посещал не все итоговые пресс-конференции губернатора во Владимирской области. Но скажи, эта традиция проводить пресс-конференции после Путина — она не первый год, и она, в итоге, как-то влияет?

Д.Р.: Во Владимирской области такого четкого разделения нет. Насколько я помню, и Виноградов проводил после Путина, и Светлана Орлова проводит после Путина.

А.Ш.: Владимир Виноградов проводил до и после Путина. А вот Орлова всегда после.

С.Е.: Вот, если мы говорим про Орлову.

Д.Р.: Орлова очень долго пресс-конференции не проводила, так что тут с ходу и не вспомнишь.

С.Е.: Ну, вот именно итоговая, которая после — она как-то влияла? Именно сказанное президентом.

Д.Р.: Понятно, что она может что-то ляпнуть и после его пресс-конференции. И тоже не угадать. Пока ее проносило.

А.Ш.: Конечно, она цитирует. И многие губернаторы цитируют Владимира Владимировича после его выступления.

Д.Р.: У них это используется как оберег.

А.Ш.: Но те, которые проводятся до, цитируют федеральное послание. А те, которые проводят после — цитируют чаще всего самое свежее выступление — пресс-конференцию. На самом деле, я не думаю, что есть какое-то правило. Позиция каждого губернатора определяется определенным комплексом.

Д.Р.: Как правило, это не одновременно с ним. Потому что это будет явным неуважением.

А.Ш.: Это уже сепаратизм, конечно.

С.Е.: Время эфира постепенно подходит к концу, осталось буквально несколько минут. Наверное, уже будем подводить какие-то итоги. Я бы хотел отметить еще одну вещь. В 2013 году, уже после пресс-конференции, Владимир Путин, общаясь в коридоре с журналистами, отметил, что подписывает акт амнистии Ходорковского. И, по сути, из всех пресс-конференций, благодаря этому событию, большая пресс-конференция 2013 года стала чем-то, из ряда вон выходящим. В 2016 году, я так понимаю, ничего похожего не предвидится. Но все-таки, может ли она войти в историю? Чем она может запомниться, в первую очередь?

Д.Р.: Ну, она еще не закончилась. Возможно, Владимир Владимирович какой-то фортель еще выкинет. Просто мы сейчас закончим передачу, а он все еще будет говорить. И, возможно, он потом еще два часа будет говорить.

С.Е.: Ну вот уже осталось 10 минут — и будет ровно 3 часа как Владимир Владимирович выступает.

Д.Р.: 3 часа — это не рекорд. Было так, что и по 5 часов проводились. В прошлом году я сидел, он ровно по таймеру отсидел 3 часа, а потом просто встал и ушел. То есть не было какой-то подводки, последнего вопроса, он просто встал и ушел, как будто ему захотелось в туалет. И никто ничего не понял. И толпа за ним ломанулась. Я вот перечитал свой прошлогодний репортаж — люди бежали за ним толпой, вокруг него были фсошники, охрана, люди топтали все. Там были плотные ряды кресел, а они, прорывались, как тевтонские рыцари.

А.Ш.: Все смешалось: люди, микрофоны…

Д.Р.: Да, и фсошники. Какой-то неопытный, но богатый фотограф оставил рабочую технику, объектив, который стоит 500 тысяч, а то и миллион, — и он оставил его на кресле, а люди просто сбили его, топтали, бежали, чтобы добраться до Владимира Владимировича. Я помню, какая-то девушка стояла рядом со мной, звонила в свою N-скую область: «Маша, я сейчас задала ему вопрос про нашу область! Маша, ты слышишь? Маша, ура!» И вот он уходит, и вокруг него эта группа людей столпилась, какие-то операторы еще успевают впихнуться в эту плотную группу между сотрудниками ФСО и журналистами, что-то снять. И этот момент для журналиста, который смог туда попасть, который в этот поезд вскочил, — он, наверное, ценный. И кто-то, наверное, радуется, что он самым последним задал вопрос, использовал свой шанс.

А.Ш.: Мне кажется, это сродни религиозной истерии. Сергей, ты же тоже бывал на пресс-конференции?

С.Е.: Да, как раз в 2013 году.

А.Ш.: А у тебя какие впечатления от увиденного и услышанного? И почему ты не задал вопрос?

С.Е.: Во-первых, я слегка потерялся, я пришел слегка поздно.

А.Ш.: Ты опоздал к Путину?

С.Е.: На самом деле, не сильно опоздал. Я пришел где-то за 15 минут до двенадцати. Он тогда тоже опоздал, поэтому я пришел где-то минут за 20−24 до начала. Все самые сочные места уже были заняты, и я сидел где-то в самом центре, где стоят большие операторские камеры. Примерно, второй или третий ряд сверху. Естественно, у меня шанса задать вопрос просто не было. Поэтому я не тянул руки. Во-первых, операторы постоянно говорили: «Ты чего вскакиваешь? Чего встаешь, садись уже. Ты мне в камеру машешь». А во-вторых, там просто задние ряды, галерка — и шанс того, что меня заметят — был 1 к 1000, учитывая то, сколько там было журналистов. Шансы были маленькие.

Д.Р.: Сергей, тебе просто нужен был яркий плакат.

А.Ш.: Или розовая кофточка.

Д.Р.: Или плакат и розовая кофточка.

С.Е.: Из того, что запомнилось: первые два часа я старательно пытался задать вопрос, действительно, чуть ли ни лез в камеру, меня операторы долго усаживали. Потом я старался аккуратненько, в другую сторону отклоняться, чтобы меня заметили. Потом плюнул и стал просто сидеть и слушать. И под конец — а там пресс-конференция длилась почти 4 часа, — я просто устал, и сидел, смотрел, как ведут себя другие. И отметил, что в задних рядах примерно так же все себя ведут. Первое время пытаются задать какие-то вопросы, потом так же сидят и занимаются своими делами. А что касается еще впечатлений. Запомнилось то, что не увидишь по телевизору. Все равно там есть какая-то определенная атмосфера, когда все это вживую наблюдаешь, чувствуешь себя соучастником. Я тогда, как региональный журналист, причем, специализированного журнала — я тогда писал на строительную тематику, конечно, специально готовил вопросы, — все равно чувствуешь себя частью какого-то большого события. И это, безусловно, приятно. Поэтому, когда ты говоришь, что кто-то пытается сделать селфи на фоне Путина, я их, на самом деле, очень хорошо понимаю. Потому что это, возможно, последний раз в жизни, когда они видят Путина.

Д.Р.: То есть галочку ты себе поставил?

А.Ш: Сергей, какой ты сегодня оптимистичный… На самом деле, я тоже работал журналистом, было такое время, на такие вещи не ездил. Я был сотрудником информационного агентства, мы работали в ЦИК, во время выборов Медведева. На самом деле, там было много подходов, приезжало много VIP-ов, лидеры партий, кандидаты в президенты и так далее. И там было много работы, хотя были и курилки, мы получали самые первые цифры, брали комментарии.

С.Е.: Держали руку на пульсе?

А.Ш.: То есть это работа-работа-работа. А вот такой «Ритуал Ритуалович» — это, конечно…

С.Е.: Ты правильно подметил, региональному журналисту там просто делать нечего, потому что ему нет смысла писать что-то на федеральные темы, это и так напишут СМИ, причем, большие СМИ. И сделают это гораздо быстрее и лучше.

А.Ш.: А они по привычке скопипастят.

С.Е.: А во-вторых, если брать другие регионы, смысл тому же Приморью рассказывать о том, что происходит в Калининграде? И писать оперативно не получается. И ты сидишь и ждешь, когда появится что-то важное. Мне-то тогда как сотруднику издания, которое пишет на строительную тематику, вообще, было как-то не так. Сидишь такой, думаешь: «Что там спрашивают? Про какую-то Украину. А мне бы спросить, когда у нас будут делать нормальные кирпичи». По большому счету, если смотреть на это с точки зрения журналистики, то для меня это мероприятие было пустое. С точки зрения какого-то профессионального опыта, роста, я себе поставил плюс, галочку, и, в общем-то, чего поднабрался, чего-то успел.

Ну что ж. Вот так проходит в этом году пресс-конференция Путина. Тут все смешали. И я надеюсь, вы сделали какие-то выводы из нашего обсуждения. Это была программа «Угол зрения». Она заканчивается, в отличие от пресс-конференции Путина 2016 года. А я, Сергей Егоров, с вами прощаюсь. Сегодня с нами в студии были Дмитрий Резников — главный редактор ИА «ПроВладимир» и Алексей Шляпужников — шеф-редактор медиапроекта СОЛЬ. Всем пока, и до новых встреч в эфире.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Научный четверг

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments