Армия

Тысяча найденных детей: волонтеры «Лизы Алерт» рассказали об итогах 2016 года


Если начать поиск пропавшего человека незамедлительно, то шансы найти его живым возрастают в разы. Почему государство не видит проблемы в ситуациях с пропавшими, и что могут сделать волонтеры?
Эксперты: Григорий Сергеев — председатель поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт»; Светлана Цеглевская — руководитель горячей линии; Ирина Воробьева — директор фонда развития системы поиска пропавших людей «Метод Центр»; Ирина Салтыковская — представитель информационной группы «Лиза Алерт».

*Техническая расшифровка эфира

Игорь Киценко: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. У микрофона Игорь Киценко и это программа «Угол зрения». Сегодня мы поговорим об одной организации, о ее деятельности, о тех людях, которые являются волонтерами в этой организации, и, конечно же, о других компаниях, которые занимаются очень большим и важным делом — поиском пропавших людей, образовательными программами, чтобы минимизировать количество пропавших взрослых людей, детей по всей нашей необъятной Родине. То есть такая проблема есть, она существует. И поисково-спасательный отряд «Лиза Алерт» старается эту проблему решать. Мы поговорим о результатах работы отряда «Лиза Алерт» за 2016 год. И первым моим собеседником будет председатель поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт» Григорий Сергеев. Мы пообщаемся с ним о том, что за этот год удалось достичь, какое количество людей было найдено, и как работает, в принципе, поисково-спасательный отряд в связке с представителями официальных властей. Сергей, Добрый день.

Григорий Сергеев: Здравствуйте.

И.К.: Подходит к концу 2016 год. Какие результаты есть на данный момент, какие есть ощутимые цифры? Самое главное — это цифры, за которыми стоят найденные живые люди. Какой итог можно подвести? Может быть, даже в сравнении с предыдущим годом: больше ли удалось найти людей или меньше.

Г.С.: К сожалению, количество заявок растет каждый год. Это не связано с тем, что больше людей пропадает. Это связано с тем, что мы договариваемся с большим количеством служб о передаче заявок. Растет узнаваемость отряда. Почему, к сожалению? Потому что работать в этом направлении приходится больше, а количество людей не прибавляется с той же скоростью, что прибавляется количество поисков.

И.К.: То есть не хватает волонтеров?

Г.С.: Их всегда не хватает. Их всегда будет мало. И на каждом поиске задач будет больше, чем людей. Это, я считаю, проблема, с которой мы, как появились 6 лет назад, так мы с ней и живем. В этом году есть очень важная цифра. Если взять только Московский регион и заявки, которые приходят к нам на природную среду, то есть лес — это грибники, ягодники, все эти истории, — у нас получилось в этом году более 800 заявок. Эта цифра очень большая. Она, наверное, уже похожа на реальность, которая происходит. Сейчас мы предполагаем, что это, как минимум, 50% от тех людей, которые теряются. Может быть, даже больше, чем 50%. Если раньше мы предполагали, что мы знаем только о 10% случаев, то сейчас, наверное, мы охватили практически все. Те цифры, которыми мы владеем, они, примерно, такие же, которые имеют все вместе взятые службы Московской области.

И.К.: Но это только по Московскому региону?

Г.С.: По России ситуация очень разная. Смотря где, как и в каких стадиях идет договоренность. В очень многих регионах появляется служба-112. К 2018 году она должна работать по всей России. Где эта служба работает, и у нас есть некие договоренности о передаче заявок, там мы оперативно включаемся, и, соответственно, есть большое количество найденных живых, потому что заявка не проходит слишком много стадий до того, как попасть к нам.

И.К.: Сразу же напрямую из Службы спасения идет к вам?

Г.С.: Совершенно верно. И тут надо понимать, что самая большая проблема, которая у нас есть — это время. Как только у нас заявка приходит не на первые сутки, а на третьи, если опять говорить про природную среду, шанс спасти человека падает вполовину.

И.К.: То есть за трое суток — это 50% успеха?

Г.С.: Да. И, разумеется, мы говорим про теплый сезон. Если мы будем говорить про зиму, понятно, что сейчас по любой заявке, например, если заблудился лыжник — у нас есть всего несколько часов. Если говорить про теплый сезон, то тоже представьте, что силы отряда, в любом случае, в любом регионе, имеют ограниченный характер. Есть несколько поисковых групп. В каких-то регионах, это одна поисковая группа, в каких-то регионах, типа Московской области, — мы, одновременно, можем проводить до 5 поисков, максимум. На них будет малое количество людей. И проще будет проводить один поиск, чем, одновременно, пять. В том случае, если заявка приходит на третий день, то мы, скорее всего, не сможем сделать поиск быстро. Нам придется работать несколько суток. И это то самое время, когда мы не сможем реагировать на какие-то другие поисковые мероприятия. Появление заявки сразу же — это важнейшая история, за которую мы активно боремся, пытаемся объяснять гражданам, что сообщать надо мгновенно, что не надо ждать, не надо чего-то стесняться. Когда кто-то пропал, надо бежать сразу в полицию, к нам.

И.К.: А как понять: допустим, уходит человек и отсутствует час, два, три. Казалось бы, немного. Есть какая-то определенная статистика, когда близкие и родственники понимаю, что человек пропал? Я имею в виду, статистика по времени отсутствия человека.

Г.С.: Да, ждут до последнего. Что такое — до последнего. Очень хорошо разбирать это на природной среде и на летнем времени. Потому что, если мы сейчас с вами будем говорить про городские пропажи, здесь очень все тонко, сложно и мы можем к этому прийти, но сначала рассмотрим на природной среде. Люди ждут до темноты. Как только у нас стемнело, люди испугались. «До темноты нам не страшно, до темноты вернется, все будет в прядке» и так далее. Впрочем, многие просто не знают, где их родной и близкий человек. Они не сообщают друг другу о перемещении. В связи с этим, возникает проблема. Предположим, родные навещают раз в неделю, на выходных, бабушку или дедушку, которые живут в садовом товариществе. И приехав, они обнаруживают, что его или ее нет. А когда она пропала? В четверг? Во вторник? Они не знаю, так как даже не созванивались. Это серьезная проблема. И тут через СМИ, с вашей помощью, остается объяснять людям, что единственная возможность, что, если кто-то уходит куда-то в лес, вы в обязательном порядке сообщаете своим родным, близким, соседям. Должны быть люди, которые знают, куда вы пошли, в каком направлении, когда вы вернетесь. Это крайне важно для того, чтобы начать бить тревогу вовремя. Это касается не только леса. Это касается любых взаимоотношений, любых родственников, в том числе, и городских перемещений. Это сильно упростит множество поисковых мероприятий. Когда люди, действительно, в начале вынуждены собирать информацию о том, куда человек мог деться, по каким причинам.

И.К.: И уходит, при этом, драгоценное время на сбор, казалось бы, той простой информации, по которой можно было бы просто сказать: «Я пойду туда-то».

Г.С.: Да, и родные могут этой информацией владеть изначально. Если чуть-чуть больше будут заботиться друг о друге. Это крайне важно, тем более, если мы говорим о детях. Любой родитель просто обязан на сегодняшний день понимать, где сейчас ваш ребенок, что он сейчас делает. Это не так сложно. Здесь есть грань между ребенком, измученным контролем, и теми необходимыми знаниями, которые помогут родителям хорошо понимать, с кем общается ребенок, какой у него круг общения, контакты этого круга общения, интересы ребенка и так далее. Здесь все очень просто. Родитель должен быть для ребенка другом.

И.К.: То есть нужно всегда интересоваться жизнью своего ребенка: где он, что он, с кем он, как он, и при этом, не давить на него, стараться войти в ближний круг дружбы, скажем так.

Г.С.: Совершенно верно. Оставаться не вредным родителем, а тем, с кем ребенок будет делиться. Понятно, что крайне сложно в переходном возрасте добиться этих результатов. Но к этому надо стремиться.

И.К.: Григорий, а все-таки, возвращаясь к статистике, сколько было найдено именно живыми в этом году? Сколько проводилось, в целом, таких поисковых операций по России?

Г.С.: Год у нас еще не закончен. Я знаю, что после меня у вас будут выступать от нас, в том числе, и наши операторы «8−800», которые как раз на острие вызовов. Не буду сейчас отнимать их хлеб и рассказывать всю картину. Расскажу один такой момент. Например, вот эта цифра, которую я назвал, 800 заявок на природную среду — просто представьте себе, что до активного разворачивания службы-112 в регионе, только в Московском регионе большой считалась цифра 300 заявок. То есть увеличение более чем в два раза, по сравнению со всеми предыдущими годами — это, конечно, впечатляет. При этом надо понимать, что далеко не всех людей нам удалось найти. Люди, которые пропадают в лесу, те заявки, которые мы получаем, это не значит, что мы обязательно найдем живого человека и вернем его домой. Чем раньше заявка, тем лучше. 150 человек, так или иначе, либо не найдены, либо остались в природной среде, либо найдены погибшими в Московском регионе в этом году.

И.К.: И это только Московский регион? Цифра по России совсем другая.

Г.С.: Да, по России совсем другая цифра. Она «больнее». Надо понимать, что, если в Москве у нас с вами сбор грибов и ягод — это развлечение, важное, необходимое, без которого многие не могут, но относятся к этому процессу очень халатно, что приводит к пропажам, то во многих других регионах собирательство есть способ пропитания. И там массовость процесса иная. Человек после работы, действительно, бежит в лес за едой. А половина наших пропавших в тех регионах — это те люди, которые уверены, что они этот лес знают наизусть. Лес не остается одинаковым, лес меняется год от года, где-то зарастает, где-то ураганчик прошел, где-то было поле, и, в связи с тем, что его не возделывали, вырос маленький березняк. И человек не может узнать место, с чего и начинается пропажа. Или, не дай бог, когда человек получает какую-то травму в лесу, в связи с тем, что не сказал, куда идет, не взял с собой телефон и так далее, спасти такого человека очень сложно. Как-то надо стимулировать людей к тому, чтобы они были готовы.

И.К.: Есть ли какое-то конкретное разграничение и статистика, по каким причинам люди уходят из дома либо теряются. Мы понимаем, что в Московском регионе люди, бывает, теряются, когда развлекаются, собирают грибы и ягоды. Где-то люди этим кормятся. А какие еще бывают причины?

Г.С.: Давайте тогда с вами возьмем общую картину, не только на природе, посмотрим по всем историям. По России, это люди активного возраста, которые уехали работать в другой регион, и, по тем или иным причинам, утратили связь со своей семьей. Периодически, это, действительно, какие-то криминальные пропажи. И судьба этого человека, действительно, неизвестна. В таких поисках всегда есть большие трудности. Огромное количество поисков связано с пожилым поколением, с пропавшими людьми с теми или иными нарушениями памяти, болезнью Альцгеймера, с разными видами деменций. Человек, находясь в возрасте 80 с лишним лет, может думать, что ему 35, ему надо на работу, и пытаться выполнить какой-то конкретный маршрут. И родственники часто не могут уследить и оставить этого человека дома. В итоге, человек уходит и не может выполнить этот маршрут в сторону работы целиком, где-то сбивается. И вот тут наша задача — оперативно найти до того, как дедушка или бабушка замерзнет. Понятно, что такие случаи, к сожалению, опять же, в каждом регионе есть. И до половины поисковых мероприятий связаны именно с пенсионерами, с теми или иными нарушениями памяти. Это серьезная проблема для каждого города и, соответственно, для сельской местности. Дети — это, как правило, убежавшие из дома.

И.К.: Конфликт с родителями?

Г. С.: Да, конфликт с родителями, плохая отметка в школе, проблема в семье — разные варианты. Абсолютное большинство — это «бегунки». Более тяжелая ситуация — это дети, исчезнувшие при непонятных обстоятельствах, когда мы не можем утверждать, что это тот ребенок, которого мы называем «бегунком». Здесь требуется совсем иной уровень поиска. Крайне редкие поисковые мероприятия, которые все равно, к сожалению, бывают — это те или иные похищения детей. Здесь совсем другие масштабы и совсем другая скорость действий. Вот, примерно, так, если разобрать все пропажи. В первую очередь, наш отряд занимается теми людьми, которые, в силу естественных причин, не могут сами обеспечить собственную безопасность в некой внешней среде, в городе, а тем более, в природной среде. Это пенсионеры, дети, люди с разного рода нарушениями психики, с разного рода инвалидностями. И в том случае, если у нас хватает ресурса, нет запредельного количества поиска, мы стараемся заниматься поисковыми мероприятиями и по активным взрослым гражданам.

И.К.: Но основной приоритет — это дети, пожилые граждане?

Г.С.: Да, те, кто не смогут обеспечить собственную безопасность.

И.К.: Григорий, завершающий вопрос в нашем разговоре. Есть какой-то принцип, когда вы понимаете, что звонок или заявка, переданная вам, она ложная, условно говоря, и что человек может найтись. Есть предварительные данные, что человек ушел в том-то направлении, и ее можно, в принципе, отклонить или придержать — вот такое бывает? Или все-таки серьезно рассматривается каждая заявка?

Г.С.: Конечно, мы серьезно рассматриваем каждую заявку, но у нас есть обязательная верификация через подачу заявок в полицию, чтобы не было истории, при которой человек по каким-то причинам не хочет официально оформлять заявку, подавать в полицию и так далее, и хочет использовать исключительно силы нашего отряда. Такие истории невозможны.

И.К.: А такое бывает? Имеется в виду, бывают так посылы?

Г.С.: Крайне редко. И чтобы этих ситуаций не было, у нас есть такой уровень контроля. При этом сама заявка при получении проходит достаточное количество стадий, которые далеко не всегда выливаются в активный выезд на место. Иногда это информационный поиск, иногда это какие-то другие виды работ, в зависимости от тех вводных, которые мы имеем.

И.К.: То есть поступила заявка — и это не обязательно выливается в активный поиск? У меня, как у обывателя, есть представление: если поступает заявка, поисковый отряд собирает первичные данные, и сразу выезжает на место и начинает искать.

Г.С.: Это не похоже на пожарную команду, которая, в любом случае, спускаясь по трубам, прыгает в машины и едет. Нет, не так. В зависимости от ситуации. Где-то это будет информационный поиск через социальные сети и другие ресурсы. Где-то это будет, действительно, активный выезд с работой на месте. Где-то это будет активный выезд с применением специфических штуковин, типа, беспилотных летательных аппаратов, малой авиации, или со специальными командами, которые готовы на прочес заброшенных зданий и так далее. А где-то нам потребуется, вообще, все ресурсы, и мы будем обращаться, в том числе, к вам, чтобы вы как СМИ распространили информацию о пропаже, не дай бог, ребенка. Каждый случай индивидуален. И к каждому случаю нужен свой подход. Но естественно, мы их разграничивали по ряду важных факторов. Сначала происходит информационная работа, то есть мы пытаемся отнести каждый конкретный случай к тому или иному событию. То есть мы сейчас активно поедем на место, или нам нужно дополнительно собирать информацию и так далее.

И.К.: Григорий, огромное вам спасибо, что нашли время пообщаться с нами в прямом эфире, рассказать о таких, наверное, промежуточных итогах не до конца окончившегося 2016 года по работе поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Спасибо большое.

Г.С.: Спасибо большое вам. До свидания.

И.К.: До свидания. Уважаемые радиослушатели, напомню, что на прямой связи со студией был Григорий Сергеев, председатель поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Мы разговаривали о причинах пропажи людей: какие группы граждан пропадают чаще всего. Есть конкретное разграничение по временам года. Есть конкретное разграничение по локациям: это городская среда, это лесная среда. И везде есть свои нюансы. Сейчас мы пообщаемся с человеком, который руководит командой приема звонков. Это Светлана Цеглевская, руководитель горячей линии 8−800. Светлана, здравствуйте.

Светлана Цеглевская: Здравствуйте.

И.К.: Светлана, мы только что разговаривали с Григорием. Он нам, в частности, приводил в пример Московский регион: какие цифры, сколько людей пропадает, сколько удалось найти, и сколько человек еще, предположительно, могут находиться либо погибшими, либо без вести пропавшими. У меня к вам сразу первый вопрос. Откуда вам чаще всего звонят? Из какого региона?

С.Ц.: Вообще, у нас звонят из всех регионов России. Их больше 86. Но когда мы начинали работать в 2012 году, звонки распределялись 50 на 50. 50% шло из Московского региона, 50 — из других регионов. А сейчас есть большая доля Московского региона, но я думаю, что это связано не с тем, что тут больше людей пропадает, а с тем, что больше про нас знают.

И.К.: То есть сразу напрямую звонят вам?

С.Ц.: Да, конечно, но из регионов тоже. Григорий сказал, что количество звонков растет, и это правда. У нас служба работает с 2012 года, и видно, что количество звонков у нас сильно выросло, как минимум, в три раза. Это достаточно большой объем.

И.К.: Григорий говорил, что ведется определенное ранжирование. Есть определенный порядок рассмотрения заявки, которая передается. Сначала должно быть заявление в полицию, потом эта заявка передается поисково-спасательному отряду, и он принимает уже решение, какие действия будут предприняты, какие действия нужно совершить для поиска человека. А вам, я так понимаю, заявки поступают напрямую? То есть, какой алгоритм действий, если, допустим, человек минует службу-112, и поход в полицию, когда понимает, что пропал человек, но знает номер поисково-спасательного отряда и сразу вам звонит? Куда вы его отправляете, что с ним дальше происходит?

С.Ц.: В первую очередь, мы его просим обратиться все-таки в полицию. Мы можем взять информацию в работу, но окончательно она начинается после заявления в полицию. Это обязательно. И каждый оператор проинструктирован об этом. Мы всегда отправляем туда людей. У людей есть мета-иллюзия, и до сих пор она, к сожалению, присутствует, что заявку можно подавать в полицию только через трое суток. Мы про это тоже рассказываем, собственно говоря, обосновываем, почему это не так. И есть определенная инструкция у полиции, что заявка должна быть принята сразу, неважно, от какого человека она приходит. Это может быть родственник, а может, и не родственник. Соответственно, мы это тоже делаем. Дальше, так как у нас служба, которая принимает все звонки, наша задача — оперативно записать и передать другим службам отряда. У нас бывают не только заявки. Мы принимаем весь поток обращений, который к нам приходит. И у нас порядка 30% - это заявки, а также есть такое важное для поисковой работы явление, как свидетельство. К нам также обращается полиция, другие волонтеры. У нас есть звонки по дезориентированным людям, когда один человек видит дезориентированного человека, и он может позвонить нам. У нас есть звонки по поводу проведения профилактических занятий с детьми. Это происходит в школах. Возможно, вы даже видели объявления в интернете, что проводятся занятия. Обычно, они очень нравятся детям и их родителям. Это очень важно для детей, и для профилактики пропаж и потерь. Поэтому у нас не только заявки.

И.К.: Получается огромный такой спектр. У меня сразу же возникает вопрос. Здесь все-таки есть некая бюрократическая деталь — это официальный прием заявки от представителей правоохранительных органов. То есть вы берете информацию, но все равно ожидаете, когда заявитель подаст официальное заявление в полицию. Насколько быстро дальше происходит процесс. То есть вы принимаете информацию, дальше ее передаете в другие службы.

С.Ц.: Мы передаем в службы нашего отряда. У нас норма по принятию заявки — в течение 5−15 минут, в зависимости от того, какой это регион. Заявка принимается очень быстро. Но заявители, обычно, бывают очень заинтересованы, они, естественно, могут позвонить в полицию по 102, могут дойти туда ногами и подать это заявление. Обычно, их тоже принимают. Поэтому каких-то бюрократических проблем нет.

И.К.: Поэтому, достаточно даже звонка в полицию?

С.Ц.: Да, особенно по детям, каким-то таким пропажам. Особых проблем с принятием заявок быть не может. Я бы не назвала это каким-то бюрократическими проблемами. Эта заявка приходит, она принимается, передается дальше, оценивается и идет в работу — то, о чем говорил Григорий.

И.К.: То есть достаточно оперативно все происходит: 5−15 минут, сбор информации, обработка и передача в другие службы поисково-спасательного отряда.

С.Ц.: Да, в зависимости от того, что это за обращение.

И.К.: С какими обращениями больше звонят в центр по горячей линии? Я имею в виду: пропал ребенок, пропал молодой мужчина, пропала бабушка. В среднем, сколько звонков в сутки принимает ваша «горячая линия»?

С.Ц.: У нас может быть от 50 до 100 звонков в день. Соответственно, за год — у меня тут статистика есть за октябрь, сейчас посмотрю, — мы принимаем около 15 тысяч обращений. Если брать их распределение в день, сложно назвать среднюю цифру, потому что у нас есть еще сезонности. Например, летом большее количество заявок, зимой, в какие-то периоды — меньшее количество заявок. Поэтому я вам говорю такую «вилку». Надо понимать, что, например, в 2014 году у нас было 7,5 тысяч обращений, а сейчас их в два раза больше.

И.К.: А когда звонят, кого чаще просят найти? Каких обращений больше? По взрослым либо по детям?

С.Ц.: Если говорить о службе-8−800, о том, какие звонки мы, собственно, принимаем, то, вообще, из всех заявок, 82% проходят через нас. У нас же еще есть сайт lizaalert.org, на котором можно разместить заявку. И 80% детских заявок и порядка 60% взрослых проходят через «горячую линию».

И.К.: Но больше получается детей?

С.Ц.: Я бы сказала, что где-то пополам.

И.К.: 15 тысяч звонков в год. Я так понимаю, что каждая заявка рассматривается, и по каждой заявке поисково-спасательный отряд дальше совершает какие-то определенные действия.

С.Ц.: Да, если эта заявка, то это, соответственно, поиск. Если это свидетельство, то это обработка свидетельства. Если это волонтер, который хочет вступить в отряд, мы всех приветствуем, и этим занимается отдельное подразделение. Если это дезориентированный человек, это тоже определенные действия, чтобы как-то определить, что ему делать. Если это профилактика, то, соответственно, есть прекрасная служба, которая этим занимается.

И.К.: А сам колл-центр — насколько он большой? Сколько в нем людей обрабатывает огромное количество звонков — 15 тысяч за год?

С.Ц.: У нас сейчас зарегистрировано 54 активных оператора. Это те, кто выходит от двух раз в месяц. Соответственно, большая часть работает днем, а где-то 16% людей работают ночью. У нас все поделено по сменам. Есть три смены: с 8 до 2, с 2 до 6, и с 6 до 10, и ночная смена. И люди меняются в течение дня. Так мы можем поддерживать работу линии 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

И.К.: То есть люди работают в три смены, и это круглосуточная работа и круглосуточный прием звонков.

С.Ц.: У нас работают совершенно разные люди. И мужчины и женщины старше 18 лет. Потому что есть определенная психологическая нагрузка. Эти люди, которые живут в совершенно разных регионах: это и Алтайский край, Ставропольский, Краснодарский, Новосибирская область, Курская область. Люди могут работать из всех регионов. Нужен телефон, доступ в интернет, и нужно пройти обучение онлайн.

И.К.: Перед тем, как попасть и стать сотрудником колл-центра поисково-спасательного отряда, люди проходят определенный инструктаж, определенное обучение.

С.Ц.: Конечно.

И.К.: То есть там идет обучение определенных скриптов, я так понимаю?

С.Ц.: У нас есть алгоритмы. Они достаточно четкие, понятные и их исполнение обязательно. Соответственно, человек этому учится.

И.К.: Какую информацию можно получить от звонка, и что это за звонок?

С.Ц.: Да, что это за звонок, что получить, что нужно делать, если человек звонит в плохом состоянии, в сильном волнении. Что нужно сделать, если это срочная заявка, когда это ребенок, или есть заявка, когда уже прошло какое-то время — это все у нас описано, и есть определенные четкие действия, которые выполняет оператор. Поэтому мы и можем работать сутками, и быстро передавать эту информацию.

И.К.: Я так понимаю, что все люди, которые работают в колл-центре — это их неосновная работа? Все происходит на добровольных началах? И люди работают в качестве волонтеров?

С.Ц.: Да, это люди, которые работают в качестве волонтеров. Более того, часто это совершенно разные по профессии люди: психологи, системные администраторы, фотографы, педагоги, врачи, химики, экономисты, маркетологи, кто угодно. То есть очень большой спектр профессий, то есть нет такого, что кто-то работал в определенной области. Это люди, которые выделяют свое свободное время этому, и таким образом помогают.

И.К.: Это, конечно, потрясающе. Особенно, когда это все бесплатно. Люди делают это дело бескорыстно, не прося ничего взамен. Статистика, которую вы привели: 2014 год — 7,5 тысяч звонков, 2016 год — опять же, он не до конца дошел еще, — но уже по факту 15 тысяч звонков на горячую линию 8−800 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Светлана, огромное вам спасибо, что уделили нам время, что пообщались, что рассказали о работе горячей линии поисково-спасательного отряда. Спасибо вам.

С.Ц.: Спасибо вам, всего доброго.

И.К.: До свидания. Уважаемые радиослушатели, я еще раз напомню, что на прямой связи со студией была Светлана Цеглевская, руководитель горячей линии 8−800 поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». А сам номер телефона вы можете найти на сайте поисково-спасательного отряда. Там же находится форма для заполнения, если вдруг вы кого-то потеряли, и хотите, чтобы поисково-спасательный отряд помог вам в поисках вашего друга, близкого, просто человека. Далее мы пообщаемся с еще одним нашим спикером. Им будет Ирина Воробьева, директор фонда развития системы поиска пропавших людей «Метод Центр». А также Ирина является волонтером поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Ирина, здравствуйте.

Ирина Воробьева: Добрый день

И.К.: Ирина, сейчас мы поговорили с Григорием Сергеевым, со Светланой Цеглевской о работе, о нюансах, деталях, тонкостях работы поисково-спасательного отряда, о статистике уходящего года, сколько людей удалось найти, сколько звонков принимает колл-центр, и кто в нем работает, в принципе. А «за эфиром» мы с вами общались, и вы говорили о том, как нужно изменить систему, потому что статистика, о которой рассказывали коллеги, довольно-таки поражает. Если в 2014 году было 7,5 тысяч звонков, то уже в 2016 году — 15 тысяч. В статистике по людям, которые пропадают, опять же, есть где-то динамика на рост. С чем это связано? И что нужно менять в системе? Как должны работать правоохранительные органы? Может быть, нужна какая-то государственная программа по поддержке, профилактике, чтобы люди не пропадали?

И.В.: На самом деле, динамика роста, количество пропавших и звонков в «Лиза Алерт» — это нормальная динамика. Просто теперь эти цифры, условно говоря, мы знаем. Теперь люди чаще обращаются. Знаете, в первые годы, когда я в 2011 году пришла в «Лиза Алерт», примерно, в 2012—2013 году меня коллеги-журналисты начали спрашивать: «Ну, как же так, смотрите, очень много пропадает детей, гораздо больше, чем в предыдущих годах». Я сказала: «Нет, ничего подобного, просто вы стали об этом писать, вы стали об этом знать. И фон, который вы сами создаете, дает вам понять, что дети пропадают в России. И пропадает очень много». Поэтому эта динамика и рост — это совершенно нормально.

И.К.: То есть мы начинаем получать общую картинку, именно, реальную картинку, нежели чем два года назад?

И.В.: Абсолютно. И одна из самых больших проблем, о которой можно говорить — это отсутствие адекватных цифр. Если вы посмотрите по открытым источникам, просто по средствам массовой информации, вы увидите, что те цифры, которые дает МВД, Следственный комитет и другие ведомства, которые, так или иначе, озвучивают подобные цифры, вы увидите, что они: А — могут не совпадать друг с другом в один и тот же год, в одном и том же регионе, и Б — то, что они не полные. Тут надо понимать, что ни одно ведомство в стране не занимается достаточно хорошо учетом и статистикой пропавших людей. Потому что заявление о пропаже может поступить на пульт 112, 112 у нас подведомственно местным властям. Может поступить и непосредственно в МВД. Может поступить в МЧС. Уголовное дело заводит Следственный комитет. МВД может завести разыскное дело, а может не завести. И вся эта статистика очень разная, и ее надо очень аккуратно и скрупулезно считать. А этим никто не занимается. Поэтому первая проблема в том, что государство и общество не могут увидеть эту проблему, потому что, если мы начнем нормально считать, то, я вас уверяю, от таких цифр у вас волосы дыбом встанут. Это будут не те цифры, которые сейчас озвучивает «Лиза Алерт», потому что к нам попадает малый процент пропавших. А это будут большие, чудовищные, трагические цифры по всей стране. Если мы будем говорить дальше, то, соответственно, из этой проблемы растут все остальные проблемы. То есть пока мы не знаем настоящих цифр, мы не можем проанализировать эти цифры. Мы не можем понять, например, пропадает больше мужчин или женщин, пропадает больше в больших городах или в маленьких городах, пропадает по каким причинам и так далее. Вот это исследование по реальным цифрам необходимо сделать. Мы сейчас в фонде этим занимаемся и, я вам честно, скажу, с этим большая проблема, потому что, опять же, цифры весьма разрозненные. И на таких данных очень сложно сделать исследование. А оно необходимо. Дальше проблема заключается в том, что, поскольку государство и общество не видят, как чудовищна проблема, то с этим, соответственно, разбираются как с побочным эффектом: у нас есть такая проблема, она большая, такая — и она тоже большая. Например, по цифрам погибших и пострадавших в ДТП мы с вами слышим чуть ли не каждый месяц. Каждый раз все ужасаются: «Боже мой, сколько людей попадает в ДТП, сколько погибает». Из этого можно сделать выводы, вывести какие-то экономические цифры и так далее. У нас просто не видят эту проблему. Пропавшие люди — невидимые. Они же не погибли, стопроцентно. Это же не стопроцентный криминал и так далее. Никто не знает. Потому что пропавший человек может уехать и вернуться. Он может уйти сам. Он может попасть в больницу. Да все, что угодно. Отвечая на вопрос, куда пропадают люди, которых никогда не находят, я вам могу ответить абсолютно определенно — куда угодно. Потому что, во-первых, они, действительно, могут исчезнуть самостоятельно, у них есть на это свое желание, они не хотят больше находиться в этом городе, с этой семьей и так далее. У них есть такое право. Они могут быть пострадавшими, попасть в больницу. И это, в общем, большая гарантия того, что их могут не найти. Потому что мы плотно работаем над созданием базы неизвестных пациентов. Пока мы ее открыли только в Москве. Хотя она нужна всей России. Она должна быть общая на всю страну. Потому что у нас люди перемещаются между регионами очень активно. В том числе, те, кто ищет работу.

И.К.: Я почему-то был уверен, что у нас есть подобная база неизвестных пациентов. До этого ее не существовало?

И.В.: У нас нет. Есть бюро регистрации несчастных случаев. Оно объединенное есть в Москве и Московской области. Есть в Татарстане бюро регистрации несчастных случаев. И в ряде других регионов. Не по всей стране. Между собой эти бюро не связаны, кроме связки Москва-Московская область. И она подведомственна МВД. Общей системы нет. Все данные разнятся. Бывали случаи, когда два сотрудника полиции сидят в разных в двух разных кабинетах на одном этаже. Один ищет пропавшего, а второй пытается определить неизвестный труп. И это один и тот же человек. Но два разных сотрудника. У нас бывали случаи, когда человек попадал в больницу, нормально, по «скорой», из дома. Из этой больницы он уходил, опять по «скорой» приезжал в ту же самую больницу в другое отделение, называл другую фамилию и все — мы не можем его найти. Естественно, это настоящая беда. И ее можно решить созданием подобной базы. Конечно, нужно создавать не только базу неизвестных пациентов. Нужно создавать базу, вообще, пропавших людей. Применять новые технологии, чтобы можно было сличать эти базы, чтобы люди сами могли это сделать. Во всем мире существует две базы. Есть база неизвестных пациентов, и есть база людей, которых ищут. И они в открытом доступе. Здесь нет никакой проблемы с персональными данными и так далее. У нас такая проблема есть. Этим просто никто не хочет заниматься.

И.К.: То есть нужно немножко изменить законодательство для создания общероссийских подобных баз данных? Что касается пропавших людей.

И.В.: На самом деле, это даже необязательно. Потому что, как только мы с вами начинаем говорить, что нужно изменить законодательство, сразу начинается какая-то беда, все начинают хвататься за голову, панически бегать и так далее. Не надо ничего менять. В Москве была создана база неизвестных пациентов без изменения какого-либо законодательства. «Фишка» заключается в том, что в открытом доступе есть только описание людей, которые попали в больницу и их нельзя определить. А фотографию можно получить можно, если только ты зарегистрирован через паспорт в интернете, во всей этой системе СНИЛСов и так далее. Либо ты приезжаешь в МФЦ со своим паспортом, либо с паспортом в Институт Склифосовского. И ты можешь запросить не всю базу, мол, дайте мне посмотреть не все фотографии, а конкретно этих 2−3 пациентов, похожих на моего родственника. Вот, покажите мне фотографии этих трех пациентов. И по паспорту, соответственно, их показывают. Таким образом, проблема решается. Просто нужна какая-то воля, потому что столько времени было потрачено на то, чтобы выяснить в больнице, по какой инструкции должен действовать сотрудник полиции, который занимается пропавшим человеком. Это нужно было для того, чтобы мы рассказали гражданам, что можно ожидать от полиции, чего от них требовать, а что требовать бессмысленно. Потому что я тоже представляю себе сотрудников полиции. К ним приходит родственник пропавшего, начинает кричать: «Вы сейчас по спутнику должны немедленно, с точностью до метра, определить по телефону, где находится мой папа». И еще куча всяких космических требований, которые полиция не в силах выполнить. Мы пытались сделать так, чтобы граждане знали, где их права, что им требовать, чего ожидать. В результате, было потрачено, по-моему, полгода времени на все эти рабочие группы, заседания и так далее. В результате, полиция нам сказала: «Да, хорошо, мы изменим инструкцию. Мы поняли, что вас не устраивает. Но мы вам ее не покажем, потому что это секретный внутренний документ». Все — двери закрылись.

И.К.: То есть инструкция изменена, но как изменена, никому не известно? Знают только сотрудники полиции? Хорошо. У меня такой вопрос. Вернусь к началу. Почему государство не обращает на это внимание на эту проблему? На проблему пропавших людей. На создание общедоступной базы и неизвестных пациентов, и, в принципе, пропавших людей. Или государство не воспринимает или не хочет воспринимать это как проблему? Ваше мнение, ваш опыт?

И.В.: На мой взгляд, государство не видит проблему, потому что мы не можем ее показать.

И.К.: Но как же — 15 тысяч звонков принимает горячая линия поисково-спасательного отряда. И большая часть из них связана с тем, что пропал человек.

И.В.: Да, все правильно. В масштабах страны вам объяснят очень быстро, что даже в Москве за сутки регистрируют тысячу звонков, условно говоря — я сейчас точные цифры не знаю, просто привожу пример, — о пропавших, из которых 900 будут найдены через час. Это стандартный ответ полиции, когда мы говорим: «О боже, какое количество заявок». А они говорят: «Да ладно, через час они почти все будут найдены». Что, в принципе, так или иначе, соответствует действительности. В том смысле, что много заявок, но большая часть людей находится в первые сутки. У них просто сел телефон, они сели не на тот транспорт, забыли позвонить, загуляли, еще что-нибудь такое. Всякое бывает. Даже когда мы говорим про лесные заявки, когда человек потерялся в лесу, он может, действительно, в первые два часа сам выйти на шум дороги и еще что-нибудь. Эти заявки тоже, так или иначе, отпадают. Но в любом случае, вы поймите, что пока государство не видит эту проблему, просто потому что это не является проблемой, это же не погибшие, это же не 15 тысяч погибших. Это 15 тысяч звонков. По большей части, что больше всего мне невозможно показать — это количество ненайденных людей. А это тысячи людей, ненайденных. То есть мы не знаем, что с ними произошло. Мы не знаем, куда они исчезли. Мы ничего про них не знаем. И как раз эти ненайденные люди — по ним невозможно объяснить, что это проблема, потому что они говорят: «Ну, это же не погибшие люди, мы же ничего не знаем, что с ними произошло. Может, они уехали». Кроме того, у нас же не понимают одной важной вещи. В Европе ее хорошо понимают, а у нас — не очень. Когда в семье пропадает человек, то пострадавшими в этой ситуации оказывается вся семья, потому что затрагивается психологическая травма. Он наносится всей семье. Соответственно, если это маленький ребенок, то это и родители, и бабушка с дедушкой, и брат с сестрой и все-все-все. У нас получается, что выключено из активной, нормальной, здоровой жизни огромное количество людей. То есть по геометрической прогрессии, один пропавший затрагивает огромное количество людей. Это тоже не понимают. И на самом деле, чтобы работать с такими пострадавшими, нужна еще одна служба. У нас есть масса всякой разной психологической поддержки, по телефону горячей линии и так далее. Но этого недостаточно. Нужно конкретно вот с этими людьми заниматься. Чтобы они могли вернуться к жизни, даже если их ребенок так и не найден. Все, с кем я общалась, все интервью — все это говорит о том, что родители таких детей испытывают пытку постоянно. Если человек погиб, его оплакали, и как-то пытаются жить дальше. А когда ребенок пропал и не нашелся, то это пытка ежедневная. Это надежда, которая угасает. Потом снова появляется, потом снова угасает. Эти люди становятся заложниками этой ситуации на очень-очень долгий срок, если не на всю жизнь. И с ними тоже надо работать, их тоже надо поддерживать. Но этого не происходит, к сожалению. И очень многие остаются просто в одиночестве, в своем собственно адовом космосе из-за этого.

И.К.: У меня даже нет слов, что-то еще добавить по этому поводу. Единственное, про создание общедоступных баз, и почему государство не осознает данную проблему. Это такой вопрос «в воздух», вопрос риторический. Будем надеяться, что в ближайшее время как-то все-таки обратят внимание на эту проблематику. И в тесном сотрудничестве и с вашим фондом, и с поисково-спасательными отрядом решат эту проблему. Потому что на вашей стороне опыт, определенный ресурс. И государство, в этом плане, должно каким-то образом помочь, предоставить какое-то подспорье. Будем надеяться на лучшее.

И.В.: Вы знаете, я немножко вас поправлю, потому что, на мой взгляд, это не государство должно помочь, это мы можем помочь государству. Это его первоочередная задача — защита своих граждан. В этом смысле, я очень надеюсь, что все начнет получаться, потому что надо признать — с 2011 года, с того момента, как я занимаюсь пропавшими людьми, ситуация очень сильно сдвинулась. С нами начали разговаривать, на эту проблему начали обращать внимание, журналисты об этом говорят и пишут, и это создает некий фон. Поэтому тут был сделан большой шаг вперед. Но теперь надо делать следующий, и я надеюсь, что мы его сделаем в ближайшие годы.

И.К.: Да, будем надеяться, что мы семимильными шагами подойдем к каким-то определенным, конкретным, хорошим результатам.

И.В.: Да, я тоже надеюсь.

И.К.: Ирина, спасибо вам большое, что нашли время пообщаться с нами в прямом эфире. Я вас благодарю.

И.В.: Спасибо большое.

И.К.: Уважаемые радиослушатели, я еще раз напомню, что на прямой связи со студией была Ирина Воробьева, директор фонда развития системы поиска пропавших людей «Метод Центр». Ну и вот, в принципе, мы и услышали, по какой системе, и как должна развиваться программа поиска пропавших людей. И это проблема. Она существует. Она есть. Люди звонят. Есть определенная статистика. Есть замечательный зарубежный опыт, который, почему-то, не интегрируется с нами. То есть он существует локально, а должен быть всероссийский. Всероссийские базы данных тех людей, которые находятся в больнице, по тем или иным причинам, не знают, не помнят, как их зовут; и тех людей, которые, в принципе, пропали. Чтобы любой человек, если у него есть свободное время, и он хочет оказать какую-то помощь по поиску пропавшего человека, либо опознать, либо сам разыскивает своего родственника или товарища, мог зайти в эти базы данных, ознакомиться с ними и посмотреть. Все представляется довольно простым. Возможно, есть какие-то сложности. Но все решаемо. Следующим моим собеседником будет Ирина Салтыковская, представитель информационной группы поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». Ирина, здравствуйте.

Ирина Салтыковская: Здравствуйте.

И.К.: Ирина, мы разговаривали с вашими коллегами, со Светланой Цеглевской, с Григорием Сергеевым, с Ириной Воробьевой. И рассматривали разные моменты. В частности, Светлана упомянула, что поисково-спасательный отряд не только выполняет функцию поиска, спасения человека, установления его местонахождения, и сообщения о том, что он жив и найден, но и проводит еще какие-то образовательные программы. И буквально недавно — может быть, это большой срок для кого-то, для кого-то небольшой, — месяц назад проводилось мероприятие «Безвредные советы. Школа безопасности поисково-спасательного отряда „Лиза Алерт“». Не могли бы вы более подробно рассказать по поводу образовательной программы? Насколько часто проходит эта программа? Куда приглашают? Проходит ли она только в Москве, либо же есть определенная программа, которую вы активно предлагаете и в регионах? И как на это реагируют в регионах?

И.С.: Да, по профилактике работа, действительно, ведется. В Москве недавно прошли два квеста для детей «Безвредные советы», в рамках которых детям в игровой форме рассказывали правила безопасности, правила поведения, и что делать, если ты потерялся, если ты находишься дома один. Еще раз напомнили деткам, что очень опасно выходить на лед. Профилактическая работа ведется как в Москве, так и в различных регионах. Проходят лекции для детей. Также проводятся мероприятия по профилактике и в школах. Такое происходит, да.

И.К.: А местные власти, что касается регионов, как они реагируют? Нет ли никаких подножек, препонов, сложностей? Чтобы, например, договориться с руководством школы в региональном центре и провести подобный урок по безопасности.

И.С.: Сказать сейчас сразу обо всех регионах, наверное, будет неправильно. В разных регионах ситуация различная. На самом деле, направление профилактики у нас в отряде тоже ведется отдельно, и на эту тему лучше было бы поговорить с руководителем именно этого направления. Но, насколько я знаю, во многих регионах нас приглашают для проведения лекций для детей в школах.

И.К.: А помимо образовательных программ, какие еще программы реализуются поисково-спасательным отрядом?

И.С.: Вы имеете в виду программы по профилактики?

И.К.: Да, профилактику. И, если есть, непрофилактические программы иного характера, то какие они?

И.С.: Если говорить только о профилактике среди детишек, то мы стараемся размещать в интернет-ресурсах памятки: что нужно брать с собой в лес, чтобы не заблудиться, как вести себя в случае, если все-таки и заблудился, если это произошло, без чего нельзя уходить, например, в лес за грибами. Такая, своего рода, памятка для грибников.

И.К.: То есть помимо образовательных программ, на сайте поисково-спасательного отряда размещаются памятки.

И.С.: И на сайте, и в группах в социальных сетях. Да, размещается информация, специальные памятки для родителей на случай, если ребенок потерялся, опять же, памятки о том, как этого избежать.

И.К.: Опять же, смотрю на ваш сайт, потому что пропажа людей — тема достаточно напряженная. Так вот, уходя от этой тематики: «Лиза Алерт» сдает батарейки на утилизацию. Я так понимаю, что поисково-спасательный отряд реализует еще и непрофильные какие-то программы, и принимает участие в различного рода непрофильных для своей деятельности акциях.

И.С.: В данном случае, вопрос по поводу сдачи батареек — это, наверное, обоюдно приятный момент, потому что в поисковых работах у нас используется большое количество батареек, это расходный материал. Наши волонтеры приобретают их, расходуется их много в течение лесного сезона. Поэтому это такой прекрасный пример взаимодействия, который упрощает и помогает нам в проведении поисковых работ в лесной среде, и в то же время, помогает сохранить экологию, правильно утилизировать батарейки.

И.К.: Ирина, возвращаясь к образовательным программам, к работе с детьми. Не так давно я выходил в интернет. Где-то в начале декабря был опубликован большой материал, который касался того, какую деятельность проводит отряд по поиску пропавших детей. Исходя из того, что я помню, в городской среде пропадает детей гораздо меньше, особенно, гораздо меньше их пропадает в городах-миллионниках: это Москва и Петербург — там меньше пропадают дети. Пропадают чаще в регионах. С чем это связано? В чем кардинальное отличие? Почему в регионе пропасть гораздо проще, хотя там, допустим, небольшой город, где все друг друга знают, и все точностью могут сказать, мол, ребенок недавно здесь проходил и ушел.

И.С.: Здесь, наверное, речь идет о том, по каким причинам пропадают дети. Если мы говорим о маленьких детях, которые заблудились и потерялись, или мы говорим отдельно о детях, которые ушли из дома самостоятельно, так называемые «бегунки», это, в основном, подростки, не совсем маленькие детки. Говорить о том, что меньше пропадают, больше пропадают, наверное, тоже сложно. Тоже все зависит от региона и от города. Если брать количество детей, в целом — это одна цифра, если сравнивать количество детей, которые потерялись или убежали, то это будет все-таки другая цифра. Здесь, наверное, важно сказать об информированности детей, как вести себя в случае, если ты потерялся, как вести себя родителям в случае, если ребенок пропал или потерялся.

И.К.: То есть всю эту полезную информацию можно почерпнуть на сайте поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт»?

И.С.: Да, на сайте и в группах в соцсетях.

И.К.: Ирина, огромное вам спасибо, что нашли время пообщаться с нами в прямом эфире. К сожалению, время нашей программы подходит к концу. Я вас благодарю ваших коллег, которые приняли участие в прямом эфире нашей передачи. Вы делаете большое хорошее дело. Спасибо вам.

И.С.: Спасибо вам. Всего доброго.

И.К.: Уважаемые радиослушатели, я напомню, что на прямой связи с нами была Ирина Салтыковская, представитель информационной группы поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт». И мы сегодня говорили о незавершенных, не до конца подсчитанных результатах волонтерского поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт» за 2016 год. У микрофона был Игорь Киценко. Это была программа «Угол зрения». До новых встреч в эфире. До свидания.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Фудшеринг и фриганство

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments