Армия

«На угле»: как «самый грязный вид топлива» влияет на жизнь кузбассовцев


Ежедневные взрывы и клубы пыли вокруг. Это не война, а обычные будни для тех, кто живет рядом с угольными разрезами. Как на Кузбассе уничтожают целые населенные пункты в угоду угольной промышленности и почему об этом не пишут местные СМИ?
Эксперт: Владимир Сливяк — сопредседатель российской экологической группы «Экозащиты»; Антон Лементуев — координатор российской экологической группы «Экозащиты» на Кузбассе (г. Новокузнецк).

*Техническая расшифровка эфира

Валентина Ивакина: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. У микрофона Валентина Ивакина. Это программа «Угол зрения» на радио СОЛЬ. И тема сегодняшней программы звучит так: «"На угле": почему ведется борьба с угледобывающими компаниями на Кузбассе». В рамках этой программы мы побеседуем с Владимиром Сливяком, сопредседателем российской экологической группы «Экозащита» и Антоном Лементуевым, координатором российской экологической группы «Экозащита» на Кузбассе (г. Новокузнецк). Владимир, Антон, здравствуйте!

Владимир Сливяк: Здравствуйте.

Антон Лементуев: Здравствуйте.

В.И.: Вы уже много лет работаете в направлении экозащиты. Правильно я понимаю, что большая работа, которую вы проводите, посвящена именно угольной промышленности, и огромное количество проблем существует в этой сфере? Можете рассказать об основных проблемах, которые привлекают ваше внимание в угольной промышленности, на Кузбассе, в частности?

В.С.: Дело в том, что исторически так сложилось, что экологическое движение в России как-то обходило стороной все эти проблемы, связанные с добычей угля, с использованием угля. Хотя это действительно очень большая тема, ею нужно заниматься. Но как-то так почему-то сложилось, что мало кто этим занимался до нас, и мы пытаемся этот пробел заполнить. Почему мы столько внимания уделяем этой теме? Во-первых, безусловно, уголь — это самое грязное для окружающей среды топливо, которое есть сегодня в руках человечества. Безусловно, это огромная проблема не только с точки зрения загрязнения атмосферы, но также и с точки зрения здоровья населения. Мы видим значительные проблемы в этой области в регионах, где добывается уголь. Наверное, никакие специалисты здесь с нами не поспорили бы, консенсус здесь есть по этой теме. Конечно, если говорить о теме изменения климата, то, наверное, главный источник загрязнения атмосферы земли — это уголь. Это происходит из-за того, что сжигается очень много угля на планете. Есть еще много разных причин. Это, наверное, основные, да и то не все. Есть много причин почему этим нужно заниматься. И мы надеемся, что не только наша организация, но и наши другие коллеги позднее подключатся к этой теме, и мы все вместе добьемся каких-то позитивных сдвигов здесь. Я надеюсь, Антон еще что-то добавит как человек с Кузбасса, где добывается больше половины российского угля, как с той стороны это видится.

А.Л.: Помимо того, что есть загрязнение окружающей среды, есть изменение климата, есть еще такая штука — в Кузбассе, я сам посчитал, порядка 10% территории занято угольными разрезами. Это и отвалы, и сами угольные разрезы. И эти 10% территории находятся в основном рядом с населенными пунктами. Очень многие разрезы возникли там в последние 10−12 лет. И люди, которые живут в этих деревнях, на окраинах города, понятие не имели о том, что эти разрезы там собираются делать. А потом этот разрез приходит, и люди ничего не могут с этим сделать. Есть законы, по которым, например, угольный разрез не должен существовать вблизи населенных пунктов, порядка 1000 метров, не менее. Однако у нас здесь 150−200 метров — это достаточно распространенное явление. Люди ничего не могут с этим поделать.

В.С.: Я думаю, можно здесь сказать, что это еще и вопрос защиты прав граждан. Самого разного вида прав. В том числе, когда речь идет о таких нарушениях закона.

В.И.: У меня на руках есть данные за 2015 год. Журналисты писали о том, что на Кузбассе добывается 59% всего угля по России. Пишут: «Приходится 59% от добычи всего российского угля и 80% от добычи всех коксующихся углей в стране». Речь идет о 215 млн тонн. Это много. И 59% - понятно, что концентрация на Кузбассе наблюдается.

В.С.: А сейчас уже больше. Антон, скажи, сколько сейчас добывается.

А.Л.: Мы это скажем уже по концу года. Но считают, что будет добыто где-то 220−218.

В.И.: Да, прогнозировался своеобразный рост. Антон, как вы говорите, многие местные жители выступают против. А некоторые в принципе не в курсе, что рядом с ними планируется создание угольного разреза. Можете описать ситуацию, как это все происходит? Какие-то примеры можете привести?

А.Л.: Вообще, как это все начиналось, насколько мне известно. Угольное предприятие покупает лицензию на добычу угля, и в этот момент не учитывается, существует там населенный пункт или не существует. Часто бывало так, что, например, возникает угольный разрез, а жители об этом узнают, только когда уже пришла трактора и начинают там что-то копать или вырубать лес. Жители приходят в администрацию, приходят к самой угольной компании. Например, были случаи, когда оказывалось, что на карте, на которую нанесен участок, где будет угольный разрез, нет этого населенного пункта.

И часто люди выступают против, но дело в том, что в Кузбассе такая ситуация, что наши местные СМИ эту информацию очень сильно фильтруют. Практически ничего невозможно найти о том, что там что-то собираются делать. И очень часто жители одной деревни понятия не имеют о том, что в соседней деревне уже это случилось. А поскольку уголь в Кузбассе практически везде, где есть деревни, шанс, что возле вас начнут копать, очень велик. При этом люди ничего об этом не знают. Например, есть деревня Алексеевка, есть деревня Апанас, есть деревня, уничтоженная ныне, Казас, и жители этих деревень никогда не слышали друг про друга ничего. Естественно, она не могут консолидироваться, объединить свои усилия. Люди, как правило, юридически неграмотные, они не знают, что делать. Пишут письма губернатору, который является самым большим лоббистом добычи угля. Конечно же, у них мало что получается. Однако есть примеры — деревня Алексеевка, недалеко от Новокузнецка. Они там выступили активно против добычи угля. У них в 300 метрах от проселка начали вести разработки, камни от взрывов полетели в огороды. А чтобы все представляли, что такое угольный разрез, — это огромная-огромная яма, в ней работает тяжелая техника, закладываются тонны взрывчатки, все это взрывается, летит пыль, шум. А на примере Алексеевки — вокруг была красивая природа, тайга, никто не собирался из этой деревни там работать, никто не хотел, чтобы у них добывали уголь под носом. В какой-то момент люди просто вышли и встали на пути тяжелой техники. По сей день добыча не ведется, уже 5 лет.

Конечно, про этот случай нигде не было написано, это все замалчивается.

В.С.: Я бы здесь еще добавил. Когда мы говорим «пыль летит из-за того, что взрывают», многим может показаться — ну, пыль и пыль, вот у людей, живущих в городах, много пыли, и что? Здесь нужно сказать, что это не просто пыль. Если человек дышит этой пылью, то есть в непосредственной близости от разреза живет, то у него очень сильно повышаются шансы заболеть раком легких, например. Это не просто что-то, что у всех есть. Это чуть-чуть другая история — жить около угольного разреза.

А.Л.: Добавлю. Я по образованию горный инженер. Во-первых, рудничная пыль, поднятая от измельченной горной породы, очень сильно отличается по химическому составу от пыли, к которой мы привыкли, земляная пыль, глиняная. Она наносит большой вред человеку. То же самое происходит с содержимым взрывчатки. Когда происходит взрыв, далеко не вся взрывчатка прогорает. Она поднимается в воздух, оседает вместе с этой пылью. Ветрами эта пыль разносится. Она ложится на огороды, на воду, на землю, она накапливается в течение зимы на снеге. Потом это все опускается на грунт. Люди пьют эту воды, употребляют в пищу продукты, которые у них выросли на огороде. А это, между прочим, не баловство, для многих людей в Кузбассе огород — это способ выживания, в прямом смысле слова. На мелкую пенсию многие люди в деревнях просто прожить не могут. Они выращивают продукты — что-то на продажу, что-то себе на еду. Получается, отравляются в процессе угледобычи.

В.И.: Тогда возникает вопрос как у обывателя: местные жители жалуются, власти почему-то закрывают на это глаза, пыль не спрячешь, она на улицах, от нее никуда не деться, то есть невооруженным взглядом ее видно. Куда смотрят тогда местный структуры, которые занимаются экологией? Может, там фильтры какие-то необходимо устанавливать.

В.С.: Как же вы их фильтрами закроете? Вы просто не видели этого. Вы прилетаете в Кузбасс, например, в Новокузнецк, выходите из самолета и можете видеть оттуда такие довольно-таки красивые горы на горизонте. Если вы ближе подъезжаете к этому, вы понимаете, что это не горы, а отвалы из-за того, что там добывали уголь. Какими фильтрами вы можете это закрыть? А оттуда летит пыль всегда, 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, круглогодично, многие годы подряд.

А.Л.: Есть еще один момент. Существуют масштабы воздействия. Во-первых, для этого придумана санитарно-защитная зона. Если предприятие соблюдает все нормы, поливает дороги, это километры и километры пыльных очень дорог, обсыпанных вот этой породой, по которым многотонные карьерные самосвалы везут и породу, и уголь, должны ездить поливалки, все это поливать, чтоб пыль не поднималась. И даже при этом наше законодательство должно гарантировать 1000 метров до населенного пункта. Однако и это повсеместно не соблюдается, дороги не поливают, летит пыль. И плюс удешевление технологий буровзрывных работ, когда существуют способы, при которых можно снизить воздействие, это впечатляющее зрелище, когда вот эта туча пыли оранжевая, эта не прогоревшая взрывчатка поднимается, есть способы, как это воздействие снизить. Но этого не происходит, это дорого. А все угольные компании, особенно в Кузбассе, частные, поэтому они все исключительно заточены на то, чтобы получить максимум прибыли и затратить как можно меньше денег.

А что касается контролирующих органов — я напрямую задавал вопрос представителю Роспотребнадзора год назад у нас, в Новокузнецке, на что получил ответ: «Мы предупреждаем предприятия, которые собираемся проверять на предмет пыли, заранее». Например, есть поселок Рассвет, где 400 метров до домов, там черные листья у людей в огородах, дома разваливаются, печки разваливаются от взрывов. У них превышений по пыли нет. Потому что за трое суток предупреждают предприятие, приезжают в согласованное заранее с предприятием время, когда пылить никто не будет, и все полито, делают замеры. И потом публикуется отчетность, по которой видно, что превышений там нет. Хотя в другом случае, когда обсуждаются экологические проблемы города Новокузнецка, а здесь они очень большие, тут металлургических заводов целая куча, и когда заходит речь про пыль, говорят, что пыль летит с угольных разрезов.

В.И.: Вы же наверняка проводили какое-то свое, независимое исследование. И у вас на руках, как я предполагаю, должны быть свои данные, какие предприятия загрязняют. Есть такие цифры?

А.Л.: Нет, свои исследования мы не проводили. Чтобы обратиться в независимые лаборатории, там достаточно крупная сумма денег [нужна]. Мы обычные люди, мы не можем их где-то взять.

В.С.: Нет такой ситуации, что только мы говорим, что есть проблемы, а никто больше не говорит. Если бы ситуация была такая, мы бы, безусловно, занимались тем, чтобы проводить собственные исследования. Но есть государственные документы, есть государственные доклады по состоянию окружающей среды, в которых содержится очень много подробной информации и по загрязнению, и по вреду для здоровья. Все эти цифры есть. Но мы здесь вынуждены говорить о том, что существует две параллельных реальности. Есть одна реальность, и в ней живут люди, которые видят прекрасно, что есть большое загрязнение, которые болеют, для которых нет вопроса, вредно или не вредно, они на себе это чувствуют. И в этой же реальности существуют государственные документы, которые подтверждают, что проблема есть, есть серьезное загрязнение, есть повышенные по сравнению со средними по России, иногда очень сильно повышенные показатели по заболеваемости теми или иными болезнями. А есть параллельно правительство Кемеровской области, которое ничего не делает, которое не реагирует на это никоим образом. Мы — общественная организация. Мы же не какая-то гигантская корпорация, у которой куча денег. У нас очень мало ресурсов, нам приходится эти ресурсы очень внимательно использовать, потому что их мало. И если даже государство своими документами доказывает, что проблемы действительно есть, и с ними надо разбираться, то зачем общественным организациям с небольшим количеством денег еще раз делать какие-то исследования и еще раз показывать ровно то же, что написано в разных государственных документах? Мы считаем, что можно более эффективно использовать наши средства и инструменты. В частности, сейчас самое главное — это привлекать внимание к тем проблемам, которые существуют. Потому что пока мы не привлекаем к этому внимание, пока все об этом молчат. Кузбасс далеко от Москвы. Никто в Москве из Кремля не видит, какие там проблемы. А если в области правительство возглавляет человек, который большой энтузиаст добычи угля, то он и говорит им, что все в порядке, и будет до последнего закрывать глаза на все это.

Мы сейчас считаем для себя главной задачей распространять информацию, привлекать внимание к этим проблемам, говорить о том, что не все в порядке, о том, что этими проблемами надо заниматься, их надо решать. И как только местное правительство, наконец, согласится с этой позицией, мы готовы совместно прикладывать усилия к тому, чтобы добиваться позитивных изменений. Проблема в том, что политики, особенно на месте, предпочитают не замечать всего этого. А в результате страдают люди. Единственные, кто хочет этим людям помочь сейчас, получается, только мы.

В.И.: Хочу вернуться к заголовку нашего эфира. Он начинается с фразы «На угле», мы ее выбрали тоже не случайно. Так называется фильм, показ которого состоится 20 декабря в Санкт-Петербурге и 21 декабря в Москве. Можете рассказать про этот документальный фильм? Что это за фильм, почему его решили показать в Москве и Санкт-Петербурге? И что увидят те люди, которые придут на этот кинопоказ?

А.Л.: Идея снять этот фильм была достаточно давно, очень хотелось что-то подобное сделать. Про Кузбасс в таком ключе никто никогда ничего не снимал, никто не пытался показать реальную картину того, какой ценой достается это уголь, какую цену платят люди, которые просто живут рядом, не имеют никакого отношения ни к угледобыче, родственники тех, кто там работает непосредственно. Они абсолютно не являются бенефициарами, акционерами этих угольных компаний. И этих людей никто не слышит. Основной фокус в фильме — это история деревни Казас и Чувашка и коренных жителей, шорцев, потому что деревня Казас была снесена совершенно наглым, вопиющим образом. И про эту историю мало кто знал. Мы решили ее затронуть. Но это, к сожалению, просто один маленький эпизод всего того, что сейчас в Кузбассе происходит последние 15 лет. У нас было большое желание рассказать миру о том, что здесь происходит.

В.С.: Я добавлю, чтобы лучше понимали те, кто не смотрели этот фильм. Ситуация такова, что одной из угольных компаний потребовалось ровно то место для добычи угля, где была деревня, в которой проживали представители коренных народов, шорцы, как уже было сказано. И эта деревня в один прекрасный момент была, по сути, разрушена. Компания пришла и попыталась уговорить людей оттуда уехать, даже кому-то предлагались компенсации. Часть людей согласилась уехать, а часть сказала: «Нет, мы хотим здесь дальше жить». И вскоре после того, как они отказались, их дома удивительным образом сгорели один за другим. Ситуация пришла к тому, что деревни больше не было. Там стало возможным добывать уголь. И вот эта история подробно рассказывается в фильме, о том, как исчезла эта деревня и чьими усилиями. Милиция, естественно, не нашла тех, кто поджигал. И также показывается еще одна деревня, буквально в двух километрах от Казаса, которого теперь уже нет, где тоже живут люди, коренные народы. Эта вторая деревня, Чувашка, которая еще существует, она в кольце угольных разрезов. И там ежедневно происходят взрывы очень большой мощности, мы в это деревне бывали неоднократно. С большой долей вероятности, если вы днем туда приедете, вы увидите там столбы пыли от этих взрывов. Непонятно, как там люди выживают до сих пор. Показаны также в этом фильме люди в Чувашке, которые опасаются, что с ними может произойти что-то похожее на то, что произошло с Казасом. Что однажды придут угольщики, и даже если местные жители не захотят покинуть деревню, угольщики найдут какой-то способ избавиться от этих жителей. Вот такая ситуация там объяснена. Плюс даются какие-то основные факты о том, что из себя представляет угольная промышленность в России, сколько угля добывается и т. д., такие вещи там тоже есть. Это документальный фильм, он не очень длинный. Мы его выпустили на двух языках, он с субтитрами на английском существует. На YouTube есть эта версия, ее можно бесплатно посмотреть на английском. Помимо того, что мы устраиваем показы в России, мы уже организовали показы в 8 разных странах на данный момент, и аудитория людей, которые уже увидели этот фильм, особенно за границей, она весьма велика. Надо сказать, что благодаря этому фильму для многих людей, в том числе, в тех странах, которые потребляют российский уголь, куда экспортируется из Кузбасса уголь, в этих странах люди часто вообще не представляют себе, наверное, в такой же степени, как и в Москве, не представляют, что на самом деле происходит там, на месте. Для очень большого количества людей, я думаю, это вообще единственный источник информации был по этому вопросу. Я думаю, что очень здорово, что мы показываем не только в России, но и в других странах, как достается этот уголь, чтобы люди понимали, каковы последствия добычи угля, кто расплачивается своим собственным здоровьем за то, чтобы где-то там в Германии или в Англии этот уголь сжигали и таким образом вырабатывали тепло или электроэнергию. Мы думаем, это очень важно.

В.И.: Правильно я понимаю, что те истории, которые отражены в данном фильме, — это всего пара историй. На самом деле, список можно продолжать долго. Несколько примеров еще можете привести? Что бы хотелось включить в этот фильм, но не вошло?

А.Л.: Примеров масса. Это и история деревни Алексеевка, которую я рассказал, где жители вышли и встали на пути техники, и добыча сейчас остановлена. Мы, конечно, никогда не узнаем, по какой причине это произошло, но, тем не менее, она не ведется, она была прекращена после того случая. Однако место добычи брошено, никакая рекультивация не проведена, как и во многих местах Кемеровской области. Я, честно говоря, видел всего лишь несколько мест, где делаются какие-то попытки видимой рекультивации.

Еще есть истории — поселок Рассвет, поселок Матюшино, деревни, который оказались в том же Мысковском городском округе, о котором будет речь в фильме идти, это недалеко от Чувашки. Я знаю порядка 12 населенных пунктов, где в большей или меньше степени похожие истории. Есть еще города Киселевск и Прокопьевск, это суммарно где-то 300 тысяч человек. И на территории этих городов, прямо посередине вырыты огромные угольные разрезы. В Кузбассе нередка ситуация, когда существовала шахта, и на месте этой шахты 2 года назад или 6 лет назад просто берут и выкапывают огромный угольный разрез. И вокруг стоят дома. Пример — разрез под названием «Участок „Коксовый“» в городе Киселевск. Вот он расположен прямо в центральном районе города, там от 5-этажек, от центральной улицы Ленина порядка 600 метров. Весь город в огромный воронках диаметром по 3−4 км, есть и больше.

Еще интересный случай — это крупнейшее в мире техногенное землетрясение на разрезе «Бачатский», это июнь 2013 года. Местные власти, конечно, перепугались тогда, даже были приостановлены работы на всех угольных предприятиях Кузбасса. Но через 2 недели начали работать дальше. Однако я брал интервью у директора нашей сейсмической лаборатории. Он сказал, что это было крупнейшее в мире техногенное землетрясение, магнитуда 6,1. Для сравнения, городе Нефтегорск был разрушен, 6,4 была магнитуда. А 1957 года землетрясение в Ташкенте — 6,2. То есть это очень серьезное событие, очень масштабное. По-хорошему, им бы как-то остановиться, провести анализ. Потому что вывод ученых таков, что оно произошло именно потому, что за короткий срок на крупнейшем в Кузбассе угольном разрезе «Бачатский» была перемещена большая масса породы с одного места на другое. То бишь быстро выкопали и быстро насыпали. Это изменило напряжение, в результате произошло очень мощное землетрясение, спровоцированное именно деятельностью человека.

Понятно, что таких мест может быть очень много. Я рассказал про Прокопьевск и Киселевск. У нас вообще здесь 7-балльная сейсмическая зона. Если об этом всерьез задуматься, становится очень страшно.

В.И.: Каждый день, как на пороховой бочке. Мы с вами обсудили, как чувствуют себя те люди, которые живут на Кузбассе и каждый день на себе чувствуют действие угольных разрезов. Но вы в начале озвучили, что вопросов-то много. И вопросы возникают не только по той ситуации, в которой оказываются местные жители, но их куда больше. Это и экология, и в целом, как прозвучало, уголь — это самый грязный вид топлива, который сейчас есть в руках человека. По другим вопросам, которые возникают, какие действия предпринимает ваша организация, что вы делаете, какие шаги совершаете?

В.С.: Наша организация существует 26 лет. Так вышло, что мы начали свою деятельность еще во времена Советского Союза, буквально за два года до того, как Советский Союз перестал существовать. И за это время мы организовали много кампаний, в основном, успешных кампаний, когда мы добивались того, чего хотели. Каждая кампания более-менее по одному и тому же сценарию в каком-то смысле происходит. В начале, первым шагом, как правило, мы пытаемся привлечь внимание к чему-то, к чему довольно мало внимания в обществе привлечено на данный момент, и власти ничего не предпринимают для того, чтобы решать проблемы, которые порой очень велики. Но, к большому сожалению, власти исходят не из того, насколько велики проблемы, а из того, говорят ли об этом люди, и насколько это обсуждается в обществе. И даже сегодня в России ничего не поменялось по сравнению с прежними временами. Это правило как работало раньше, так работает и сейчас. Для того, чтобы сдвинуть что-то с мертвой точки, нужно, в первую очередь, организовать широкую общественную дискуссию, нужно, чтобы люди узнали о проблемах и начали их обсуждать, начали об этом говорить. Мы сейчас находимся, по сути, вот на этой первой ступени, в этой первой фазе, когда мы снимаем фильмы, устраиваем показы, готовим доклады с разными данными, которые иллюстрируют эти огромные проблемы, скопившиеся в Кузбассе, которые, понятно, люди, живущие в Кузбассе, видят сами и чувствуют на себе, но за пределами Кузбасса весь остальной мир живет так, будто бы ничего страшного в Кузбассе не происходит. И вот над этой ситуацией мы работаем, безусловно.

Помимо ситуации в Кузбассе, о которой мы говорили последние полчаса, есть и другие аспекты у этой проблемы. Из наиболее серьезных я бы назвал социальный аспект, который заключается в том, что за последние, условно, 20 лет или даже немного меньше угольная промышленность конкретно в Кузбассе очень сильно выросла. У нас много лет подряд устанавливаются рекорды добычи угля, даже если мы сравниваем это с советскими временами. Советский Союз был больше, там было 15 республик, не одна Россия.

В.И.: Сейчас мы вновь наладим связь с нашими экспертами. Наши эксперты уже рассказали, с какими проблемами сталкивается местное население, те люди, которые живут рядом с угольными разрезами. Они порой даже не знают, что рядом с ними собираются делать новый угольный разрез. И экология страдает, и здоровье страдает. Как ранее сказал Владимир Сливяк, по факту существует две реальности. С одной стороны, есть местное население, которое на себе чувствует вред от угольной пыли и от действий угольных разрезов, а с другой стороны, существуют отчеты официальных структур, в которых вроде как все терпимо.

В.С.: Немного не так. На самом деле, есть масса отчетов, в которых о проблемах говорится, и видно, что есть серьезные проблемы. В параллельной реальности существует реакция властей, которой нет. Документы, отчеты, Санэпиднадзор, природоохранные ведомства и т. д. — они как раз показывают, что загрязнения есть, что есть проблемы со здоровьем и т. д. Это власть местная делает вид, что никаких проблем нет и всех этих отчетов нет. Проблема в позиции властей.

В.И.: Предлагаю продолжить с того момента, на котором остановились. Вы рассказывали, какие проблемы стоят и какие проблемы нужно решить еще.

В.С.: Тут есть еще один аспект, он социальный и он связан с тем, что для угольной промышленности в принципе в мире грядут не самые лучшие времена. И это связано отчасти с Парижским соглашением, которое и российские власти подписали тоже, которое в прошлом году было принято. Это соглашение, направленное на борьбу с угрозой изменения климата. Подавляющее большинство стран мира это соглашение уже подписало и ратифицировало, оно вступило в силу в этом году. И нужно сказать, что это соглашение, в первую очередь, приведет в довольно скором будущем к уменьшению объема потребления угля вообще в мире. Само по себе это может оказать очень серьезное влияние на регион, на Кузбасс. И не только на Кузбасс, но в первую очередь мы говорим о Кузбассе, потому что Кузбасс — это практически, по сути, монорегион. Он живет за счет добычи угля. И если какие-то мировые тенденции сегодня таковы, что уголь станет менее востребованным топливом, это может очень сильно отразиться на социальной обстановке в том смысле, что просто многие люди лишаться работы. И что они там будут делать, это очень большой вопрос, когда угольные компании начнут закрываться. Здесь, естественно, очень важно, что делают местные власти, работают ли они над тем, чтобы диверсифицировать местную экономику, создать какие-то параллельные области занятости для населения. Мы видим, что, к сожалению, власти в Кузбассе вообще не уделяют этому никакого внимания. Пока добывают уголь, пока все нормально, экспортируют, кто-то покупает — ну и хорошо. А что будет завтра, мы посмотрим завтра. Но проблема-то в том, что завтра может быть поздно смотреть. Когда люди окажутся на улице, я думаю, это никому не понравится — ни губернатору Тулееву, ни президенту Путину.

В.И.: А прогнозы по срокам есть какие-то?

В.С.: Мы не говорим о том, что в следующем году или через год что-то серьезное произойдет. Мы говорим о том, что практически весь мир присоединился к климатическому соглашению в прошлом году в Париже, оно вступило в силу. Мы говорим о том, что это соглашение, в первую очередь, направлено против угля, снижать выбросы глобальные в мире, по сути, будут за счет сокращения доли угля. Мы говорим о том, что в разных странах уже видны тенденции по ограничению использования угля. И в первую очередь, это Китай, про который очень любят в России говорить и делают ставку как на страну, которая будет покупать все больше и больше угля у нас. Это не совсем так, вернее совсем не так. Во-первых, Китай был одной из первых стран, которая ратифицировала Парижское соглашение. Во-вторых, Китай уже в этом году выпустил новую государственную политику, в соответствии с которой доля угля расти не будет и будет в будущем сокращаться. Наверное, если говорить по срокам, то ожидать осуществления вот этих тенденций по сокращению экспорта угля, я бы сказал, что не позднее, чем через приблизительно 5 лет российская угольная промышленность абсолютно точно почувствует последствия климатического Парижского соглашения. Наверное, даже раньше, потому что тут дело немножко не в том, что кто-то вот сегодня пойдет и выключит 10 угольных станций. Ситуация чуть-чуть сложнее. В этом году многие страны сделали заявление о том, что доля угля не будет расти, и в перспективе использование угля будут сокращать. Одни страны в больше степени, другие страны в меньше степени. Но, по сути, мы видим мировое движение серьезное к ограничению использования угля и, в общем-то, к отказу от угля где-то во второй половине нынешнего века, полному отказу от угля. Очень четкий политический сигнал из разных стран мира, в том числе, из западных стран идет.

Что это значит и как это сегодня отражается? Это отражается очень простым образом. Инвесторы и крупные банки начинают оценивать угольную промышленность как менее интересную для новых инвестиций. И это уже сегодня происходит, уже в наше время. Результаты в виде сокращения добычи угля, сокращения использования угля мы увидим только через несколько лет. Но ситуация с инвесторами развивается прямо сейчас. Прямо сейчас в мире только в этом году в нескольких десятках стран сообщалось о том, что происходит процесс так называемых дивестиций, это как инвестиции, только наоборот. Инвестиции — это когда вы вкладываете деньги, а дивестиции — это такой новый термин возник сейчас, это когда вы изымаете деньги. И только в этом году я помню несколько десятков сообщений о том, что крупные фонды, банки, вплоть до университетов и каких-то коммунальных компаний крупных в разных больших городах мира заявили о том, что те деньги, которые они инвестировали в угольную промышленность и раньше вкладывали в угольные компании, потому что это было довольно-таки прибыльно, сегодня эти деньги изымают. Кто-то честно изымает, кто-то не совсем честно изымает, просто продает акции какие-то, которые у них были. Но, тем не менее, совершенно четко видно тренд. Совершенно четко видно, что возникает новое, очень мощное движение по изъятию средств из угольной промышленности. И это касается даже не России, это касается всего остального мира. Просто дело в том, что Россия это на себе абсолютно точно почувствует в течение ближайших нескольких лет. Потому что Кузбасс живет за счет добычи угля, и половина этого угля, если не больше, экспортируется. То есть вы представляете себе, откуда появляются деньги в Кузбассе, в том числе и те, которые идут на налоги. Можно себе представить, к чему все это приведет в перспективе ближайшей пятилетки. Ситуация, скорее всего, будет очень серьезно ухудшаться на месте для Кузбасса. И часть нашей озабоченности в том, что надо заставить правительство в Кемеровской области обратить, наконец, на это внимание. Потому что если мы этого не сделаем, этого больше не сделает никто. А сегодня правительство в Кемеровской области абсолютно не хочет ни на какие эти тенденции обращать внимание. Уголь добывают, уголь продают — и хорошо, и отлично, налоги платятся. Но просто когда через 3−4-5 лет Кузбасс на себе почувствует все то, о чем я сейчас говорил, произойдет вот эта реакция, будет поздно диверсифицировать экономику. Люди уже могут оказаться на улице. Если же начать готовиться сегодня, обратить на это внимание и попытаться какие-то альтернативы начать создавать, в этом случае мы можем смягчить те социальные проблемы, которые через несколько лет, скорее всего, будут возникать.

В.И.: А какая альтернатива существует? Есть какие-то предположения?

В.С.: Нужно сказать, что Кемеровский государственный университет делал даже исследования по этому поводу. Варианты есть. Есть какие-то варианты с развитием туризма, есть варианты с развитием других индустрий. Люди же до того, как масштабно начали добывать уголь в Кузбассе, что-то делали, как-то жили. Не углем же единым. Варианты есть очень разные. Вопрос в том, что никакие из этих вариантов невозможны на сегодня без участия властей. Общественные организации не могут прийти и создать альтернативы. Все, что мы можем, — это помочь, насколько мы можем, насколько это в наших силах, властям. Но власти должны этого захотеть, а они сегодня этого не хотят.

А.Л.: Мало того, что власти сейчас не хотят говорить об альтернативах, они предают анафеме вообще любой диалог об этом. Все, на чем строится их пропаганда, — это добыча и переработка угля, Кузбасс — это угольный край. Хотя еще какие-то 20 лет назад здесь существовали многочисленные производства — и машиностроение было развито, даже легкая промышленность, многочисленные обувные, швейные фабрики. Все это позакрывалось, все ликвидировалось. Большое количество сельскохозяйственных земель было выведено под те же угольные предприятия. Как смеялся один житель деревне, возле которой собираются добывать уголь тоже, килограмм картошки стоит 5 рублей, а килограмм угля — 2,5 рубля. Только уголь добудут один раз — и сотню лет потом ничего не вырастет, а картошку можно еще 200 лет выращивать. Это первое. А второе — даже по прошлому году официальные данные, 650 предпринимателей убежали из Кемеровской области, они перерегистрировались в другие регионы. Здесь ничего не развивается, кроме того, что связано с углем. Кроме одного-единственного горнолыжного курорта «Шерегеш», но это все настолько мизерно, это выглядит как попытка на этом себя популяризовать. А ведь на самом деле проблема с углем здесь может даже развиваться гораздо быстрее, потому что Россия — это единственная страна, которая порядка 5 тысяч километров по железной дороге везет свой уголь, и эти перевозки субсидируются из РЖД, насколько мы знаем. И в следующем году они собираются эти перевозки перестать субсидировать или субсидии уменьшить. А это наложит дополнительную стоимость на уголь, и вообще неизвестно, чем все это обернется в ближайшие 2−3 года. И в этом смысле мы — друзья, а не враги нашей администрации. Потому что — что будут делать все эти люди, которые работают на этих предприятиях, когда все внезапно закроется? Потому что это коммерческие предприятия, они не несут никакой ответственности перед народом. Они просто закроются и уйдут.

В.И.: Кузбасс — это далеко не единственная территории в России, где идет добыча угля. Правильно я понимаю, что те проблемы, которые вы озвучиваете, актуальные для Кузбасса, актуальны и для других регионов, где добывают уголь?

В.С.: Насколько я понимаю, ситуация в Кузбассе уникальна тем, что этот регион в огромной степени зависит от угля. Все-таки других регионов, которые живут буквально только за счет угля, в России нет.

А.Л.: При этом Кузбасс — очень густонаселенный регион такой.

В.И.: То есть это нечто уникальное на территории России, к чему нужен уникальный подход?

А.Л.: Совершенно верно, да.

В.С.: Чтобы предельно ясно было — безусловно, уголь добывают и в других местах России. Но ситуации, в которой целый регион был бы зависим от этой индустрии, больше нигде нет. Это не является чем-то главным, без чего, условно говоря, людям нечего было бы делать.

В.И.: Говорите, что альтернативы существуют. Но предложения по возможным следованиям по альтернативному пути остаются не услышанными. Что делать-то?

А.Л.: Как правильно Владимир сказал, мы считаем, что нужно как можно больше об этом говорить, чтобы хотя бы диалог начался. Потому что сейчас в Кузбассе не существует такого вопроса, а есть ли жизнь без угля. Если любого человека спросить, все знаю, что здесь запасов угля минимум на 100 лет. И все думают, что примерно 100 лет это будет продолжаться, можно ничего не делать. Другие же люди просто отсюда уезжают. У меня огромное количество родственников и друзей переехали в совершенно другие регионы, понимая, что здесь рано или поздно просто ничего не будет работать.

В.С.: Я так понимаю, и предприниматели тоже.

А.Л.: Да, я говорю, 650 предпринимателей просто уехали отсюда и не будут здесь работать.

В.И.: Вы рассказываете об этой проблемой за границей. Если изучить ваш сайт, ecodefense.ru, то есть информация, что лекцию о российском угле вы читали во Франции. В других странах как реагируют? Вы говорите, даже на фильм уже последовала реакция, которая может повлечь определенного рода действия.

В.С.: Мы как экологическая организация, естественно, исходим из того, что неважно, где потребляют этот уголь. Люди должны быть осведомлены, собственно, как ценой это происходит. Не должно быть ситуации, в которой все проблемы в одном месте концентрируются, и отвечают за это люди одного региона, а в других местах все хорошо, у людей горят лампочки, и у них нет вообще этой информации о том, что сносятся деревни, нарушаются права человека, люди болеют раком. Мы думаем, что те компании, которые в других странах покупают уголь из Кузбасса, должны вообще-то за это отвечать. Мы приходим и задаем им вопросы. Не только компаниям, и банкам тоже, которые субсидируют, кредитуют угольные компании. Мы стараемся и с ними тоже разговаривать, показывать им это все, говорить: «Посмотрите, вы сюда вкладываете деньги, и что в результате происходит, как работает промышленность». Такую работу мы действительно ведем. Мы считаем, что это очень важно. Нужно сказать, что не только мы это делаем. Вообще, существует довольно большое количество экологических организаций за пределами России, которые работают по теме угля в своих странах, в том числе, в европейских странах, и которые делают примерно то же самое, что делаем мы, поддерживают наши усилия и помогают нам в этом. У нас есть довольно много единомышленников в других странах, которым, несмотря на то, что Кузбасс не на их территории, и вроде бы — что, им нечем заняться, шли бы чем-нибудь другим заниматься. Тем не менее, они чувствительны к этим проблемам, они понимают, что да, отчасти это проблемы в Кузбассе существуют из-за того, что какие-то компании в Германии, в Великобритании, в Японии и еще в нескольких десятках стран покупают этот уголь. И на эти деньги живут российские угольные компании, которые нередко виновны в довольно серьезных вещах. Вот этим, собственно, обусловлена наша работа в других странах тоже с нашими коллегами, и мы находим там понимание. Мы считаем, что это действительно очень важно. Конечно, в идеале было бы здорово, чтобы те, кто покупал длительное время уголь в Кузбассе, присоединились бы к усилиям по решению тех проблем, которые там есть. А проблем там, как вы знаете, огромное количество.

Есть очень серьезная проблема с реабилитацией территории. Потому что, по сути, сегодня, несмотря на то, что компании обязаны по закону рекультивировать территории, когда угольные разрез закончил работу, все, что хотели, изъяли, компании просто уходят. Бывает так, что они говорят: «У нас нет денег», бывает, что они говорят, что они что-то сделали, а на самом деле не сделано ничего. Но проблема рекультивации территории есть очень большая. Кроме этого, в других странах, где добывали уголь раньше, и сейчас в некоторых добывают, тоже похожая проблема существует с рекультивацией, когда ничего не делается с этими гигантскими ямами, вырытыми в земле, которые на много километров тянутся, очень глубокие. Здесь есть какой-то опыт в других странах, который вполне можно было бы использовать в России. В Германии в одном месте, например, курорт сделали на месте отработанного угольного разреза. В Шотландии, например, строят ветропарк, чтобы заработать за счет этого электричества деньги для деревни, которая рядом существует. И эта деревня уже с этими деньгами будет на месте этого отработанного разреза строить какую-то концертную площадку, парк развлечений. То есть там есть серьезный план по развитию территории, который, может быть, не в следующем году и не через год, но через несколько лет сильно улучшит ситуацию. Безусловно, мы ратуем за то, чтобы и в Кузбассе такие вещи происходили, чтобы там, наконец, реальная рекультивация началась. Но, к сожалению, в России таких примеров мы не знаем.

А.Л.: В Кузбассе рекультивация не то что не происходит, а там даже происходят обратные явления. Например, совершенно комичная история разреза, который называется «Участок „Коксовый“» в городе Киселевск. Там существовала шахта имени Вахрушева. Был сделан проект, который называется «Рекультивация с попутной отработкой угля шахтного поля». Ровная поверхность в результате была где-то нарушена, какие-то ямки вырыты, постройки. Вырыли, по некоторым оценкам, самый глубокий в Кемеровской области угольный разрез посреди города. Рядом же вырыли, на месте старейшей шахты № 12, тоже проект был «Рекультивация нарушенных земель». В результате ровная земля была превращена в угольный разрез в 150 метрах от жилых домов. И по сей день он работает. Вот так рекультивация происходит в Кемеровской области сейчас. А по документам да, рекультивационные работы идут, и там очень большие инвестиции в этой заложены, потому что работает техника, уголь вынимается. А подается это так, что рекультивация будет за счет того угля, который будет добыт и продан. В результате вместо ровной поверхности мы получаем огромную дыру.

В.И.: Передом мной есть прошлогодний доклад «Цена угля», который был опубликован в вашей организации. И там перечисляется, и какой вред здоровью оказывается, и на питьевую воду, что 93,8% источников питьевой воды в Кузбасе не соответствуют госнормативам. Список-то бесконечный. Давайте своеобразный итог по нашей беседе.

В.С.: Во-первых, спасибо вам огромное за эту программу. Я думаю, мы самые главные темы в ней затронули. Все, что я могу сказать в итоге, — это что проблемы действительно очень серьезные, к ним надо привлекать внимание. В первую очередь, в России, а не только за границей. Сегодня мы видим, что за границей люди в гораздо большей степени реагируют на информацию, которая распространяется, как эти ни странно. Было бы здорово, чтобы все-таки в России больше внимания этому уделяли — и общество, и власти. И чтобы что-то начало, наконец, меняться к лучшему. Пока, к сожалению, мы не видим большого интереса к решению проблем Кузбасса. К сожалению, без такого интереса в обществе и во власти ничего достичь, наверное, будет невозможно. Ни сегодня, ни через год, ни через пять лет. Было бы здорово, если бы эта ситуация все-таки изменилась.

А.Л.: Вам от меня тоже большое-большое спасибо, это очень здорово. Насколько я знаю, это первый такой эфир, когда такая проблема поднялась на радио. Я надеюсь, что в будущем интерес к этой проблеме будет только расти, потому что она гораздо серьезнее, чем может показаться. Очень большое количество людей зависит от этих последствий. Я надеюсь, что это не последнее событие.

В.И.: Спасибо большое, уважаемые эксперты, что побеседовали с нами. Напоминаю, на связи с нами находились Владимир Сливяк, сопредседатель российской экологической группы «Экозащиты» и Антон Лементуев, координатор российской экологической группы «Экозащиты» на Кузбассе (г. Новокузнецк). Это была программа «Угол зрения», у микрофона для вас работала Валентина Ивакина. Пока-пока!

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Фудшеринг и фриганство

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments