Полевое исследование патриотизма: в Питере прошел «Увы-парад»

Арт-группа {родина}: «В стране не происходит позитивных событий, способных объединить людей. Мы — «увы-патриоты»
Эксперты: Дарья Апахончич — арт-группа {родина}; Максим Евстропов — арт-группа {родина}.

*Техническая расшифровка эфира

Игорь Киценко: Добрый день, уважаемы радиослушатели. У микрофона Игорь Киценко, программа «Zоом» на радио «Соль». Сегодняшняя тема звучит следующим образом: «Полевые исследования патриотизма: в Питере прошел «Увы-парад»». «Увы-парад» - депрессивно-осенняя демонстрация о том, как в стране все плохо. В рамках акции несколько человек сфотографировались у кладбища, забора и железной дороги с плакатами о том, как в стране все плохо: «Ты не переживешь этот режим», «Ты ничего не изменишь», «Родился, потерпел и умер». Это не все лозунги, были еще, можете поискать, погуглить, обязательно найдете. Очень интересно, забавно, правдиво, остро. Сейчас мы пообщаемся с организаторами этого «Увы-парада», организовывала его арт-группа {родина}, мы поговорим с Дарьей Апахончич и Максимом Евстроповым. Алло, ребята, здравствуйте!

Дарья Апахончич: Здравствуйте! Рады вас слышать, приветствуем всех ноябрьских радиослушателей. Вот те, кто встал утром, открыл окно, а там ноябрь, - вот это наша потенциальная аудитория, тоже в этом настроении.

И.К.: Дарья, «Увы-парад», к чему вы приурочили его с такими вот лозунгами? Это очередная попытка привлечения внимания общественности, неравнодушных граждан к каким-то острым проблемам? Потому что лозунги, по большому счету, общие. Вы хотели привлечь внимание к какой-то определенной проблеме этим парадом или все-таки в принципе, чтобы человек в ноябре задумался о том, что происходит в нашей стране?

Д.А.: Я немножко расскажу о том, как вообще появилась такая идея. Это была Первомайская демонстрация в этом году. И, я думаю, как многие наши слушатели, они представляют, как она обычно выглядит, как проходит. То есть это шествие по главным улицам города с какими-то такими патриотическими, радостными лозунгами. Когда она проходила в этом году, я почувствовала такой диссонанс, что мы говорим что-то одно, а чувствуем на самом деле совершенно другое. Потому что не мир, не труд и не май. И труд этот, ты чувствуешь, что не соответствует твоим потребностям, а иногда и желаниям. И лозунги экономического характера тоже не вполне кажутся честными, потому что ни профсоюзного движения, ни возможности отстаивать свои права я вот как работница, например, не чувствую. И тогда мы шутили по этому поводу, и родился вот этот лозунг, «Мир, труд, май» - «Война, безработица, ноябрь». Это всем показалось очень смешно, и придумался такой формат. Май – последний месяц весны, а ноябрь – последний месяц осени, и можно провести такую антидемонстрацию, сказать честно то, что ты думаешь. Чтобы содержание соответствовало какому-то настроению.

С одной стороны, это такое карнавальное несколько шествие, потому что очевидно, что это не прочитывается так, что мы действительно так думаем. Может быть, мы и действительно так думаем. Но здесь это скорее такая отчасти самоирония, потому что, безусловно, ты ничего не изменишь, но сам факт обозначения этого в публичном поле, проговаривание этого – это, как говорят в борьбе с алкоголизмом, первый шаг – это обозначить проблему и принять ее.

И.К.: То есть согласиться, что ты – алкоголик, и принять это.

Д.А.: Да. Принять это. Принять, что режим, возможно, действительно не изменится в течение нашей жизни. Почему бы нет? Вот честно сейчас сказать, кто знает, может, наши внуки только доживут до какого-то кардинального изменения. Это не мешает нам жить, общаться, шутить. И вообще, сам факт того, что мы можем шутить по этому поводу, - я считаю, что это повод для радости.

И.К.: Вы обозначили, что все грустно, печально, такая пессимистическая мысль, что у нас не получится ничего изменить в нашей стране в данный промежуток времени, а, возможно, получится изменить только у наших внуков.

Д.А.: А может быть, и у них не получится.

И.К.: Но все равно вы относитесь к этому с иронией, с шуткой, именно петербуржский такой вот юмор, колоритный.

Д.А.: Может быть, да.

И.К.: И вопрос у меня: это ваша личная позиция или это позиция всех участников арт-группы {родина}?

Д.А.: Группа {родина} – это такое резонное объединение, это иногда трое человек, иногда все, кто принимает участие. Если вы скажете, что вы тоже участник группы {родина}, мы будем очень рады. С нашей стороны была попытка придумать такой – может быть, это нескромно прозвучит, - попытка сформулировать некую такую витающую в воздухе, народную какую-то грусть. Может быть, в Петербурге это наиболее очевидно, потому что вообще было достаточно пасмурное лето и осень, и вообще лета мы не заметили, весна, немножко солнца и потом сплошной ноябрь. Но с нашей стороны это была попытка как-то сформулировать и понять для себя границы вот этого пессимизма и как можно дальше с этим жить и как можно дальше с этим работать. Потому что погрустить мы погрустим. Но на самом деле это ведь не для того, чтобы просто констатировать. Это же тоже акт несогласия, когда ты выходишь на улицу, ты не боишься этого. Опять же, просто человек, который выходит с плакатом куда бы то ни было – это человек, который сделал огромное дело. Чаще всего, не поддерживают его люди вокруг него. Просто он с плакатом стоит и что-то хочет сказать – наверное, хулиган или какой-то анархист.

И.К.: То есть к этим лозунгам и плакатам можно относиться как к некоему такому зеркалу, даже кривому зеркалу? Я вот смотрю на одну из фотографий, на которой молодой человек с девушкой стоят, у девушка в руках плакат с лозунгами «Ни свободы, ни равенства, ни братства», а у молодого человека – «Боль, пустота, патриотизм». Это получается некое отражение, что у нас нет ни свободы, ни равенства, ни братства, а к этому нужно стремиться? Некий призыв через пессимизм получается, да?

Д.А.: Почему бы и нет. По крайней мере, это хороший способ задать себе вопрос, так ли это? Что мы чувствуем по этому поводу? А если это так, нужно ли что-то с этим делать, что-то менять? Я немножко еще объясню по поводу формата. Мы очень много проводили мероприятий достаточно классического, активистского плана – участвовали в каких-то пикетах, в одиночных пикетах, выходили. И вот сегодня, после этого мероприятия, мне позвонило и написало огромное количество журналистов разных изданий. И я понимаю, что, к сожалению, у активизма достаточно ограниченный круг зрителей. Просто потому что в таком классическом формате – может быть, все уже устали от этого, может быть, тоже есть такой пессимизм, «ну и что толку, что ты изменишь?». А здесь вот такой иронический формат – это может быть радикальный способ перевернуть с ног на голову. Я надеюсь. Может быть, мы сделали еще хуже.

И.К.: Читаю на странице вашей арт-группы {родина}: «Творческая группа {родина} образовалась в Петербурге в 2013 году. Основные направления работы: перформативное социальное искусство, полевые и экспериментальные исследования патриотизма, языков и институтов власти». Не могли бы вы рассказать более подробно?

Д.А.: Я немножко начну рассказывать, а потом передам Максиму, он расскажет еще лучше. Мы в течение трех последних лет занимались самыми разными видами деятельности, обычно это был перформанс, это основное наше направление. И вот эта тема власти – это просто то, что в художественном ключе как это можно исследовать, как мог бы исследовать, допустим, социолог или философ, но как исследует это художник, такой вольный, я бы сказала, ученый, вольного направления. Например, мы делали перформансы, посвященные педагогике, потому что мы педагоги и мы видим, как власть работает в школе, когда есть учитель, который говорит: «Садись, два». И вот это уже форма власти. Мы делали перформансы на тему полиции. Они тоже были достаточно иронические. Там мы тоже экспериментировали и в таком карнавальном ключе размышляли о том, как вообще форма делает человека, когда у него есть форма, что это в нем меняет и что это меняет сразу в социально поле. Обычно они, я бы сказала, скорее забавные, хотя для кого-то, может быть, они такими не покажутся. Но для меня это форма совсем ироническая часто, иногда грустная.

И все эти формы власти связаны друг с другом. Что-то у нас внутри есть такое, что включается всякий раз, когда на нас надевают фуражку или погоны или дают нам в руку указку. Вот у меня есть власть, я веду себя по-другому, не так, как если бы у меня ее не было. Это то, чем мы занимаемся, но занимаемся в таком художественном формате, иногда в активистском формате. Родина здесь как некая метафора в целом интереса к власти. Родина – это самая большая наша власть, я имею в виду сейчас, нечто такое, как мать, нечто прекрасное, с одной стороны, а с другой стороны, пугающее своей вот этой абсолютной над нами властью. «Как можно не любить Родину? Ты же негодяй!». Что же теперь, любить и не замечать ее недостатков? Поэтому мы не ура-патриоты, мы увы-патриоты. Мы очень любим нашу страну и людей, которые в ней живут. Но, к сожалению, мы видим недостатки, мы это переживаем. Поэтому вот наша доктрина увы-патриотизма.

И.К.: То есть изучение социума через творческую форму определенную?

Д.А.: Да, это так и есть. Мы проводили, например, выставки, мы также занимаемся кураторской работой. И конференции у нас есть научно-художественные. И вот сейчас я вам дам Максима, который, может быть, еще на какие-то вопросы ответит.

И.К.: Спасибо вам, Дарья! Максим, добрый день!

Максим Евстропов: Здравствуйте!

И.К.: Мы начали говорить о том, что основные направления работы группы {родина} – это перформативное социальное искусство, полевые и экспериментальные исследования патриотизма, языков и институтов власти. О патриотизме Дарья нам рассказала. А вот «языков и институтов власти» - Дарья упомянула по поводу школы, по поводу формы изучения. И она сказала, что есть научно-художественные конференции, где наверняка публикуются какие-то исследования, вот эти работы. Группа существует с 2013 года, за три года что удалось выяснить? Какие удалось сделать открытия, может быть, в той области, которую вы изучаете?

М.Е.: Открытий удалось сделать много. Вообще, наше собственное отношение к таким вещам, как родина, власть, очень сильно поменялось за эти три года.

И.К.: Поменялось в положительную или в отрицательную сторону? Или, может быть, какая-то другая терминология? Как Дарья сказала, есть ура-патриоты, а вы увы-патриоты. В какую сторону изменилось – плюс или минус?

М.Е.: Скорее, в сторону такого освобождения от этих вещей. Я вижу цель вот этой исследовательской работы, художественной работы с такими идеологемами, как родина, власть, в том, чтобы от этих вещей дистанцироваться, в том, чтобы от них освободиться. Я надеюсь, что то, что мы делаем, наши акции, перформансы, какие-то научные мероприятия этому способствуют. Что люди начинают более критически относиться к этим вещам. Например, родина – это же такой миф, по большому счету, который активно эксплуатируется политиками с тем, чтобы контролировать народ.

И.К.: Пропаганда некая.

М.Е.: Да, конечно.

И.К.: Если вы пытаетесь развенчивать вот эти мифы – но есть же малая родина, то место, которое мы любим, место, где мы родились. Понятие большой родины, может быть, у каждого свое, каждый как-то определяет его по-своему. Вы пытаетесь развенчивать эти мифы, показывать реалии вот эти, как прикрываются действующие власти этими терминами и как они их эксплуатируют. Нет ли от власти по отношению к вашей арт-группе какого-то давления, гонения? Какие у вас взаимоотношения с чиновниками из Санкт-Петербурга, с муниципалитетом в целом?

М.Е.: Эти отношения нельзя назвать приятными. В те моменты, когда они были, у нас ничего хорошего не получилось. Мы один раз пытались согласовать мероприятие, публичное большое мероприятие, это была выставка «Не мир», антивоенная выставка, уличная. Мы пытались ее согласовать как уличное мероприятие и получили три отказа. В итоге выставка прошла без согласования, нас пытались поймать, но не поймали. Мы ходили по центру города, как-то обошлось без задержаний.

И.К.: Получается, ваша арт-группа довольно неудобна для руководителей Петербурга?

М.Е.: Я думаю, что да. Они вообще любое критическое искусство или искусство на какие-то политические темы – оно сейчас будет неудобным не только в Петербурге, но и в каких угодно администрациях.

И.К.: Я не могу вас не спросить, мы готовили программу по поводу выступления Константина Аркадьевича Райкина на VII съезде Союза театральных деятелей, где он призвал театральных деятелей объединиться против цензуры. Ваше отношение и ваше мнение – в искусстве на данный момент в России есть цензура? И если есть, то как ее преодолеть, как с ней бороться и нужно ли с этим бороться и какая цензура должна быть – со стороны власти либо внутренняя цензура художника самого, что он может сказать, как может сказать?

М.Е.: Я думаю, что цензура, очевидно, есть. Она существует не формальным образом, потому что по закону-то нет никакой цензуры.

И.К.: Да, господин Песков заявил, что этого не может быть в России, нет цензуры и не может быть вообще.

М.Е.: Но, тем не менее, существуют какие-то ситуации, когда приходится взаимодействовать с властями, с теми же чиновниками от культуры, от науки, просто с администрациями муниципальными. Естественно, тут действует неформальная цензура, причем она действует на самом низовом уровне. Не обязательно чиновники своими указами что-то запрещают. А, например, те люди, которые сами же причастны к культуре, сами же художники или театральные деятели, они будут или бояться что-то говорить такое, что могло бы вызвать чье-то возмущение, или даже в худшем случае не давать это делать другим. Сейчас такая атмосфера благоприятная для того, чтобы расцветали какие-нибудь доносы. Вообще атмосфера у нас такова, что она благоприятствует развитию каких-то конфликтов между людьми. В том числе, внутри сообществ таких узких, профессиональных. Нет фактически никакого единства, о котором говорит пропаганда или которому будет посвящен этот праздник народного единства. А есть растерянность, страх за свое место, например, за свою карьеру и такая конкуренция на этой почве.

И.К.: Вот эта вся ситуация, на ваш взгляд, не способствует в противоположном смысле развитию какого-то объединения, сплочения вот этих малых групп, выдвижения своих требований, желаний, мечт?

М.Е.: Я пока, если честно, этого не вижу. Хотя, естественно, обстановка очень суровая, негативная. И группы, подвергающиеся всевозможным исключениям или гонениям, они будут пытаться как-то выживать. Возможно, это будет способствовать консолидации. Но я не думаю, что это решающий фактор консолидации. Мне кажется, она или происходит, или не происходит. Если консолидироваться перед лицом каких-то трудностей или перед лицом врага, то такое единство носит, мне кажется, довольно поверхностный характер, временный, переходный.

И.К.: Потом это все распадается.

М.Е.: Да, потом это все распадается. Мне кажется, какого-то позитивного момента просто не хватает в нашей жизни, не чисто негативного повода для объединения, а позитивного. Нам всем очень не хватает какой-то солидарности элементарной.

И.К.: Я вас понял. Максим, я благодарю вас и Дарью, что у вас получилось пообщаться с нами в прямом эфире, рассказать о работе арт-группы {родина} и об «Увы-параде», который недавно прошел в Петербурге.

Мы сегодня разговаривали об «Увы-параде», который состоялся в Санкт-Петербурге. Центральным лозунгом «Увы-парада» было «Война, безработица, ноябрь». Не отчаивайтесь, ешьте больше сладкого, улыбайтесь. У микрофона был Игорь Киценко, до свидания!

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Вторник со Львом Пономаревым

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments