Почему нефтеразливы стали нормой для России?

Эксперт: Владимир Чупров — руководитель энергетической программы Гринпис России.

*Техническая расшифровка эфира

Яна Крюкова: Добрый день, уважаемые радиослушатели. В эфире программа «Угол зрения». У микрофона Яна Крюкова. И сегодня тема обсуждения у нас — нефтеразливы, почему разливать нефть в России выгодно? И как изменить эту опасную ситуацию?

Не все знают, что огромное количество нефти просто разливается по земле. Российская нефтяная промышленность из-за изношенности труб разливает примерно 30 миллионов баррелей нефти в год — это в семь раз больше, чем вылилось во время бедствия в Мексиканском заливе.

По официальным данным, каждый год на нефтепроводах происходит около 10 000 аварий, из-за чего российскую нефтяную промышленность можно назвать самой грязной в мире. Так сколько же тонн нефти разливается в России? Точная цифра никому не известна. Нефтяные компании сообщают далеко не обо всех разливах, а надзорные органы не успевают следить за ситуацией. При этом нефтяные компании, Росприроднадзор и Минприроды дают совершенно разные цифры, которые к тому же в разы меньше экспертных данных.

Если брать официальные данные, получается, что из-за изношенности нефтепроводов в России каждый год происходят более 10 тысяч утечек нефти. По оценке ряда экспертов, ежегодно в результате аварий в окружающую среду попадает около 5 миллионов тонн нефтепродуктов. Причем год от года количество аварий не уменьшается, и компании практически не несут финансовой ответственности за экологическую катастрофу, которая происходит во всех нефтепромысловых регионах.

При этом компаниям доступны и технологии, и финансовые ресурсы, позволяющие поддерживать нефтепроводы в хорошем состоянии. Например, по оценке министра природных ресурсов и экологии Сергея Донского, для модернизации промысловой сети нефтепроводов компаниям необходимо вложить около 1,3 трлн рублей. Для сравнения: чистая прибыль нефтяных компаний в России за пять лет с 2007 по 2011 год составила 4,9 трлн рублей.

Мы об этом поговорим более подробно с руководителем энергетической программы «Гринпис России» Владимиром Чупровым. Мне подсказывают, что он уже на связи. Владимир, здравствуйте.

Владимир Чупров: День добрый!

Я.К.: Вот у меня такой сразу вопрос: почему так происходит, по каким причинам еще, кроме тех, которые я перечислила, происходят утечки?

В.Ч.: Причина утечек — технологическая, она практически одна, в 97% случаев это коррозия промысловых нефтепроводов. На сегодня все это эксплуатируется с советских времен. Обычно труба лежит более-менее в безаварийном состоянии, примерно 15−20 лет, по оценкам Минприроды, потом начинаются коррозионные процессы. И на сегодня ситуация такова, что у нас примерно 40% всего нефтепроводного парка, это сотни тысяч километров, чтобы представить себе, которым можно опоясать несколько раз экватор земного шара, так вот, примерно треть этого парка приближается или превысил 30-летний возраст эксплуатации. Вот вам источник разливов. То есть их нужно менять. Компании менять могут, у них есть на это деньги и технологии, но не хотят. Это уже отдельный вопрос.

Я.К.: А могут ли спровоцировать нефтепроявление мороз или засуха, которые разрушают земную кору? Есть такое мнение, я встречала.

В.Ч.: Есть и другие причины. Пьяный тракторист наехал на дюкер, ну или трубу, которая лежит на дне ручья. Ручей размыло, трактор просто разворотил трубу, и у нас получается разлив на какой-нибудь северной речке, это тоже может быть. Есть вещи, связанные с изменение климата. Например, сейчас ученые начинают бить тревогу в связи с тем, что многие трубы у нас лежат на вечной мерзлоте, и в связи с ее деградацией, с таянием вечной мерзлоты механическая устойчивость нефтепроводов и газопроводов падает, и здесь мы имеем второй источник. Появляется потепление какое-то, протаивание, свая уже не держит, она проваливается, мы получаем аварию. Вот такие аварии тоже растут, но пока они в меньшинстве, по сравнению с обычной коррозией.

Я.К.: Есть еще мнение, что одной из причин выхода нефти на поверхность являются заброшенные скважины 30−50-ых годов прошлого столетия. Владельцев некоторых из этих старых скважин уже невозможно определить, а значит, и обязать утилизировать их некого.

В.Ч.: Да, это тоже источник разливов, он не такой масштабный, как-то, что происходит с нефтепроводами. Здесь проблема заключается в том, что в советское время было пробурено очень много разведочных скважин, промысловых скважин, которые были брошены. Там провели консервацию, залили бетоном. Со временем этот бетон разрушался, происходили какие-то подвижки в геологической среде, и те нефтяные пласты, которые соединяют с поверхностью скважины (промысловые, разведочные) — через них, нефтесодержащая жидкость начинает поступать наверх. Это происходит не во всех случаях, но в очень многих случаях это тоже является источником разлива. Статистики, к сожалению, у меня нет, но можно говорить, что это на порядок меньше того, что происходит с нефтепроводами.

Я.К.: В каких регионах больше всего фиксируется утечек нефти?

В.Ч.: Нужно начать с того, какие у нас вообще нефтяные регионы есть. Их порядка десяти. В первую очередь, это Ханты-Мансийский автономный округ, это половина российской нефтедобычи и половина всех разливов. Это республика Коми, Ненецкий автономный округ, Ямало-Ненецкий автономный округ, все, что лежит в Тимано-Печорской нефтегазоносной провинции и Западно-Сибирской. Это у нас, как правило, на слуху. Но обычно забывают, что у нас есть также Сахалин, остров, где добывается нефть и происходят разливы. Есть Каспий, где тоже случаются аварии. Буквально несколько недель назад опять горела морская добычная платформа. Есть Томская область, ближе к югу Сибири, где тоже добывается нефть. Что-то добывается в Саратовской области. Ну и, конечно, Башкирия, Татарстан. Если сравнивать эти регионы по разливам нефти, то, конечно, пальму первенства держат те, где больше добывается нефти и где больше протяженность труб. Это Ханты-Мансийский автономный округ, это республика Коми, это Ямало-Ненецкий автономный округ. Сейчас присоединился еще Красноярский край. На его севере открыто и разрабатывается Ванкорское месторождение, и там тоже очень много проблем.

Я.К.: У меня есть статистика за 2014 год, ее опубликовал информационный портал «Безопасность объектов топливно-энергетического комплекса». Росприроднадзор: ущерб, нанесенный нефтеразливами в 2014 году, превысил 5 млрд руб. Об этом сообщает пресс-служба Минприроды со ссылкой на данные Росприроднадзора. Основными потенциальными загрязнителями окружающей среды в процессе добычи углеводородов остаются предприятия ТЭК. По вашим данным, есть сейчас какая-то статистика на 2015 год и вот 2016?

В.Ч.: На 2015 год статистика такова, что тренда на кардинальное снижение нефтеразливов мы, к сожалению, не видим. Это означает, что нефть попадает в почву, в реки. Росприроднадзор действительно что-то отлавливает. Счет, который выставляется нефтяным компаниям, виноватым в разливах, выставляется в первых миллиардах рублей, это, на наш взгляд, мизерные цифры, они должны быть увеличены. В 2016 году мы не видим изменения отношения нефтяных компаний к вопросу замены старых изношенных труб.

Я.К.: Совсем недавно произошел инцидент в Коми. Крупный нефтеразлив был обнаружен в Ухте рыбаками 10 апреля. Насколько я знаю, еще в мае произошел один.

В.Ч.: Классическая ситуация. Разлив был на реке Ярега. Она впадает в реку Ухта, на которой стоит одноименный город почти со стотысячным населением. Все это — бассейн реки Печора, которая впадает в Северный Ледовитый океан. Это к вопросу о нашей Арктике, готовы ли мы ее защищать, останется ли она такой же чистой, как это обещают нефтяные компании, которые идут туда добывать нефть. Это говорит о том, что освоение и индустриализация Севера не выдерживает никакой критики, остается таким же в его наихудших частях, каким было в советское время. Это разливы, свалки, нарушение прав людей, через земли которых проходит инфраструктура. Ухтинский разлив — это классический случай, когда мы видим, что отношение компании, которая отвечает за безопасность при транспортировке нефти, не поменялось. Что произошло? В середине апреля рыбаки обнаружили, что в лунках вместо воды течет нефть. Рыба пахнет. Вдоль реки все начинает погибать. Но разлив на самом деле обнаружили раньше. До сих пор не установлено, кто виновник этой аварии. Компания «Лукойл», которая имеет лицензию, начала нефть убирать. Об этом знало МЧС, компания, знали власти, но население не знало. Люди продолжали ловить рыбу, пить воду одну или две недели. Только когда информация стала публичной, в Ухту прилетел министр природных ресурсов республики Коми, была сформирована рабочая группа по этой аварии. На второй или третий день перекрыли забор воды на реке Ухта и ввели чрезвычайную ситуацию. Вопрос, почему с опозданием. Все спрашивали, откуда это, потому что если не знать, откуда, и эту нефть не остановить, то ситуация не изменится. МЧС сразу выдало версию, что это старая заброшенная скважина 30−40−50-х годов, вроде как расслабьтесь и успокойтесь. Людей настраивают на то, что никто не виноват, какой-то форс-мажор, Советский Союз виноват. Неуважение к простым гражданам. Люди это не восприняли. Активисты ночами ходили вдоль реки, обнаружили массу техники, где-то что-то перекопано было. Сложно найти было источник разлива, но стало ясно, что источник воды до впадения на промышленную площадку «Лукойла» чистый, а после — грязный. А нам говорят: нет, это скважина с советских времен. В Коми люди вышли на улицу, коренное население, по рекам которых пошла нефть.

Я.К.: Люди понимали, кто в этом виноват. Говорили, что месторождение принадлежит «Лукойл», по сути, больше и некому.

В.Ч.: Росприроднадзор заявил, что есть все основания полагать, что один из амбаров с нефтью размыло, и он ушел в притоки реки Ярега. С нашей точки зрения, это соответствует действительности. Нужно было сразу работать в этом направлении, перекрывать этот амбар, а не допускать, чтобы нефть шла недели. Искали эти заброшенные скважины, а надо было просто проверить амбары. Посмотрим, чем закончится эта история. Надеюсь, что если это действительно нефть «Лукойла», то не будет попыток спрятать концы в воду, потому что ситуация чувствительная: «Лукойл» — один из главных налогоплательщиков республики Коми, поэтому власти находятся в несколько зависимом положении от этой компании.

Я.К.: Уже был оценен ущерб природе?

В.Ч.: Ущерб не оценен, но существуют таксы и методики, по которым можно его предварительно оценить. Нам известно, то речь идет о первых сотнях тонн нефти, которые попали в реки. Для рек существуют специальные таксы и методики, они федеральные, разработаны Министерством природных ресурсов РФ. По ним каждая тонна нефти, попавшая в водный объект, оценивается до 2 млн рублей компенсации ущерба. Если мы говорим о ста тонных нефти, которая попадает в реку, то это 100−200 млн рублей компенсации экологического ущерба. Речь о суммах, сравнимых с миллиардом рублей. Это чувствительно даже для таких крупных компаний, как «Лукойл». В аналогичной ситуации, год назад, когда был известный разлив в Нефтеюганске, и Росприроднадзор признал, что речь идет о 200 тоннах нефти, «Роснефть» попала примерно на 250 млн рублей. Здесь примерно также, 100−200 млн рублей, которые выставят нефтяной компании, если окажется, что это «Лукойл». Если окажется, что виновник не найден, то ничего не произойдет. У нас в законодательстве есть интересная загадка: если счет и выставят, то компания его частично может списать на свои мероприятия по ликвидации этого разлива. «Лукойл» ставил гидрозатворы, работали люди, техника, все это собиралось в бочки, увозилось. «Лукойл» может сказать: мы потратили 90 млн рублей. Проверить это сложно, у компании есть коммерческие секреты, она не обязана ими делиться. И окажется, что компания должна не 100 млн, а 10 млн. И парадокс в том, что компания может сказать: ущерб на 100 млн, а мы наубирали на 200 млн. и неважно, что не все убрали, что 90% ушло в Северный Ледовитый океан. Нам государство еще 100 млн должно. Вот такая парадоксальная ситуация. Законодательство фактически не стимулирует компании предотвращать аварии. То, что они в итоге платят, — это мизер, уход от полной финансовой ответственности.

Я.К.: Такая «брешь» в законодательстве им выгодна, по большому счету.

В.Ч.: Это одна из брешей. Они, конечно же, выгодны нефтяным компаниям. Сегодня цена вопроса нефтяных разливов — больше 1 трлн рублей, а это вещи, сравнимые с чистой прибылью нефтяных компаний. Это всяческие премии и бонусы топ-менеджерам. Кому охота получать не миллион, а 900 тысяч в день? Наверно, никому. Поэтому вопрос упирается в этическую плоскость, как и любой другой вопрос нашей жизни, экономики, чего угодно.

Я.К.: Что касается закона, то встречала такую поправку, что в рядах организаций удобно классифицировать связанные с неконтролируемым выбросом и возгоранием углеводородов или загрязнением грунтов и вод аварии как «инциденты». Об этом говорил директор департамента государственной политики и регулирования в сфере охраны окружающей среды Минприроды России Дмитрий Беланович. Он говорил, что аварийность предприятий на территории страны невозможна до того момента, пока не будут законодательно прописаны понятия «аварии» и «инцидента». Это тоже получается некоторый пробел.

В.Ч.: Это один из многих пробелов, и он заключается в следующем. Вы — фермер, у вас есть бочка мазута, она протекла. Это не то же самое, что «Роснефть» вылила 200 тонн нефти в Нефтеюганске. Поэтому законодатели пошли по своему пути. Они сказали, что существуют нижние пределы разлива, когда это еще «инциденты», по которым не включаются планы ликвидации разливов нефти, чрезвычайные ситуации и т. д. Но эти пределы приемлемы. Для рек рыбохозяйственного значения даже килограмм нефти, попавший в реку, — это разлив, с этим нужно бороться. Для некоторых водоемов, например, болт, нижний предел исчисляется одной тонной или до 8 тонн навскидку. Дальше вопрос. Пример 2013 года: «Газпром», который работает в Томской области, сказал, что у них разлив. По фото и видео видно, что нефти много. Чтобы не поднимать шума, компания сказала, что разлилось 400 кг, которые подпадают под эти 0,5 тонн, после которых включается ЧС, надо пригонять технику, ставить в известность власти и платить штрафы. Но — 400 кг. Мы посчитали, и получилось, что 400 кг на несколько гектар, у них уникальный разлив — это микропленка в 0,2 мм. А мы видим все это со спутника. И начинается борьба с законами физики. В итоге удалось расшевелить местную природоохранную прокуратуру, Росприроднадзор, которые приехали и сказали: да, действительно, здесь больше, чем 0,5 тонны. Были штрафы, были наказания, кстати, тоже мизерные. Это к вопросу о том, инцидент или авария. Да, это тоже уловка. Когда пишут, что 0,4 тонны, а там десятки кубометров.

Я.К.: А есть какая-то статистика, сколько компаний привлекалось к ответственности?

В.Ч.: На самом деле, льют все компании. Примерно в 30 раз идет искажение информации: на каждую тонну заявленной нефти 29 тон проходят «мимо кассы». Эта нефть создала проблемы не только для окружающей среды, для простых людей, которые вынуждены пить эту воду, есть рыбу из рек, но это и бюджет, федеральный и региональный, который недополучает компенсацию за этот экологический вред.

Я.К.: Минприроды России вводит законопроекты, разрабатываются различные комплексы мер, направленных на ужесточение ответственности компаний за неготовность к ликвидации разливов нефти, а также за сокрытие информации о фактах разливов. И получается, что тогда эти законы оказываются нерабочими, на самом деле.

В.Ч.: Минприроды что-то делает, тут нельзя их упрекнуть. Они отлавливают разливы, о которых не докладывают компании, дополнительно их штрафуют, иногда занимают очень принципиальную позицию. Иногда они, даже вот в прошлом году, сделали предложение по усилению системы наказаний за искажение информации по разливам. Но, скажем так, такого системного, кардинального решения со стороны Минприроды мы пока не видим. Тут можно стоить теории, почему этого не происходит. Могу предположить только свою. Во-первых, на сегодня у нас вопросы охраны окружающей среды не являются топовыми в политической повестке нашей страны. То есть, у нас наверху вещи, связанные с международными вопросами, до какой-то степени с коррупцией, когда кого-нибудь посадят, это всем интересно, экономика, налоги, что делать с выходом из стагнации и кризисом. Но вот вопрос, что нам делать с окружающей средой, вот тут все-таки внимания со стороны государства недостаточно, выливается это очень в простых вещах. На сегодня штатная укомплектованность Росприроднадзора — это федеральная структура, которая работает во всех регионах, параллельно с региональными — явно недостаточная. Пример — республика Коми, территория сравнима с территорией Франции, там одна железная дорога, доступность просто аховая, там места, где только на вертолете. Все практически сотрудники Росприроднадзора сидят в Сыктывкаре, столице республики, их там примерно 6−7 человек, а им надо удерживать, допустим, Усинский район, где половина всех разливов республики Коми, этих разливов тысячи. Что такое разлив? Это надо приехать, это надо запротоколировать, а каждый разлив — это примерно минут 40 считать его. Но надо туда еще туда попасть, на поезде Сыктывкар — Усинск 10 часов или на самолете, на который у Росприроднадзора нет денег уже. Потом это нужно направить в суд, направить в лабораторию анализов проб, потом это дело вести с тем, чтобы через год-два получить решение, сколько компания должна заплатить и сколько она заплатила за счет своих ликвидационных работ по рекультивации и ликвидации последствий разлива. И тут возник вопрос: а эти шесть человек справляются с тысячами? То есть физически, каждый может вести 2−3, ну 10 разливов, а у них еще вещи, кроме нефтянки, уголь, вещи, связанные с охраняемыми территориями федерального уровня. Вот представьте себе этих шесть человек на территорию Франции. Конечно же, там никакой работы. Максимум, что они могут сделать, это реагировать на разливы, которые вышли из-под контроля, где уже бушует общественность, где выходят на митинги. И вот тогда они могут подключиться, все. Во всех остальных случаях мы не знаем, что там происходят, они просто не могут выехать и запротоколировать разливы. То есть, вот в чем причина. Деятельность и поправки в законодательство Минприроды недостаточны. Не справляются на сегодня с тем объемом задач, которые надо бы решать. А для этого им нужно 0,01% в федеральном бюджете, а первые проценты, сравнимые с финансированием здравоохранения, культуры, образования. И тогда у нас эти вопросы начнут решаться.

Я.К.: Я встречала такую информацию, что очень часто поступает информация от самих жителей, что произошла утечка. Почему компании не следят на должном уровне за своей работой?

В.Ч.: Это хороший вопрос, и вопрос к компаниям. Во-первых, пользуясь случаем, хочу сказать спасибо всем жителям, неравнодушным к тому, чем мы дышим, что едим, что оставим будущим поколениям, за вашу позицию. Низкий вам поклон. Компании же — это отдельная цивилизация или планета, если угодно. Возьмем президента «Лукойла» или «Роснефти». Они же не спят и видят, как бы где-нибудь что-нибудь разлить. Они, конечно, беспокоятся о своем имидже, у них есть экологические политики, выложенные на сайтах. Но как только речь заходит о том, что не местные жители должны сообщать о разливах, а что у вас должна быть нормальная система мониторинга, возникает вопрос, во что инвестировать: в мониторинг скважин или, например, обозначить себе дивиденды. И тут экологи внутри компаний, как правило, нормальные люди, понимающие проблемы, говорят, но их не слышат. У них урезают бюджеты в пользу открытия новых месторождений. Страдает в первую очередь зарплатный фонд рабочих и экология. В итоге, промысловые трубы не меняют. Они все знают и признают, но сделать ничего не могут.

Я.К.: Всего на 10% прибыли нефтяников можно починить все нефтепроводы в стране.

В.Ч.: Да, примерно так. Это то, что мы публиковали в нашем докладе, который, кстати, отправляли всему руководству нефтяных компаний в регионах, от Сахалина до республики Коми. Сегодня чистая прибыль ТОП-7 российских компаний 1,7 трлн рублей за 2014 год. Это много. Расходная часть федерального бюджета составляет 14 трлн рублей. Это то, что можно взять и потратить, чистая прибыль после налогов. Это 10% от федерального бюджета, то, за счет чего в течение всего года живет вся страна. Стоимость решения вопроса замены аварийных нефтепроводов — 1,3 трлн рублей, примерно та же сумма. Это было два года назад, сейчас где-то 1,5 трлн рублей. Конечно, мы не требуем, чтобы они взяли и за год все поменяли. Речь идет о примерно пятилетней программе. Минприроды оценивает, что в течение 5 лет можно решить проблему. Но для этого нужно эту чистую прибыль снизить на 10−15%. Дальше вопрос уже к топ-менеджерам нефтяных компаний, готовы ли они на такой маневр. Ну и к государству такой же вопрос, готово ли оно замотивировать нефтяные компании расстаться с частью своей прибыли. Все старо, как мир. Во главе угла деньги, экономические интересы. Вопрос в том, как поведет себя государство, которое формирует правила игры.

Я.К.: Зарубежные нефтяные компании, как правило, привлекают общественность к обсуждению своих проектов, а вот российские насколько оказываются открытыми к обсуждению? И насколько прислушиваются и присушиваются ли вообще к мнению общественников?

В.Ч.: Я бы не сказал, что зарубежные компании как-то сильно отличаются от российских. Не стоит создавать миф, что есть российские плохие, а есть западные хорошие. Нет хороших компаний, а есть такие, у которых во много решены вопросы охраны окружающей среды. Но в отношениях с общественностью не все так просто. Возьмем, например, «Shell» или «Exxon Mobil», британская и американская компания, соответственно. На сегодня, несмотря на то, что это топовые компании и входят в тройку крупнейших компаний, у них жутчайший конфликт с общественными организациями. Они подотчетны акционерам, и для них слово ежегодного акционерного собрания — это библия. Все, что вне, — это общественный шум до тех пор, пока не начинает влиять на бизнес и понижать стоимость акций. Привел в пример «Shell»: если на Аляске они еще как-то вынуждены прислушиваться, то посмотрите, что они делают в Нигерии. Это вторая после России страна по объемам разливов. «Shell» использует двойные стандарты: то, чего не позволяет себе на Аляске, спокойно делает в Нигерии. А в Нигерии идет гражданская война, и работать там коммерческим организациям немного некрасиво, не то время. Поэтому западные компании не могут сильно похвастаться перед российскими. Другое дело, что способов влиять на западные компании больше, здесь я соглашусь. Если посмотреть на собрание акционеров «Газпрома», то это собрание российского «правительства». Там уже все поделено, программа сформулирована, цели поставлены, слово «экология» звучит, но где-то на задворках. Для «Shell» ежегодные собрания акционеров — это состязательный процесс. Исполнительные директора вынуждены часто отвечать на очень неудобные вопросы, в том числе об экологии. В этом отношении они более гибкие.

Я.К.: Чтобы нефтяных разливов стало меньше, а в будущем не стало совсем, я понимаю, что нужно приложить много усилий властям, компаниям, общественным организация. Можете сформулировать рекомендации, которые помогут изменить ситуацию в лучшую сторону?

В.Ч: Спасибо за то, что в итоге мы ищем альтернативу, а не конфликт-эскалацию. Во-первых, нужно сказать, что какой-то одной рекомендации, с помощью которой мы решим все проблемы нефтяных разливов, не существует. К сожалению это рутинная, многогранная, многоуровневая работа по самым разным направлениям. Что я имею ввиду. Во-первых, вещи касающиеся законодательства. То есть, нужно сделать так, чтобы каждый разлив был прозрачен, чтобы информация о нем где-нибудь фиксировалась, в публичном пространстве, чтобы там были координаты, площадь, объем, и все могли бы понимать и сравнивать, врет компания или нет и где остальные тысячи разливов, о которых мы не слышим. Далее необходимо убрать вот эту вот уловку, что компании могут компенсировать экологический вред не деньгами, а вот этой работой ни о чем, и фактически списывать эту компенсацию на непонятные работы. Нам нужно усилить ответственность за сокрытие информации о разливах. Сейчас соответствующие статьи в административном и уголовном кодексе есть, но они во много символичны, то есть, речь идет о десятках тысяч рублей штрафа, в уголовном кодексе есть информация об окружающей среде, но она там настолько зарыта, что требует спецификации. Что мы имеем ввиду? При каких случаях руководитель организации несет уголовную ответственность за то, что он сокрыл нефятной разлив или радиационную аварию или другую какую-нибудь техногенную катастрофу. Вот вещи в направление законодательства. Это должно делать, прежде всего, Министерство природных ресурсов, комитет по экологии Госдумы и, конечно же, сам президент. Потому что без его внимания это колесо не заработает. А заработать оно может если только мы решим вопрос второго уровня. Это вещи, связанные, к сожалению, с политикой, с геополитикой, как хотите. То, что сегодня нефтяные компании обеспечивают федеральный бюджет половиной поступлений. Это экспорт нефтегаза, сейчас это меньше, в связи с падением цен на нефть и газ. Получается, такой вот негласный договор, что вот нефтяные компании обеспечиваю стабильность федерального национального бюджета, за это государство закрывает глаза на экологические и другие «делишки» нефтяные компании, тех, кто нарушает. И за это они обеспечиваю себе, за счет экологического и, во многом, социального демпинга, 10 и выше % чистой прибыли. Примерно 1 трл. мрд рублей. Нужно вот этот общественный гроб, что ли разорвать, сказать: «Ребят, вы конечно, молодцы, вы обеспечивали тучные годы, но так дальше идти не может». Вот здесь очень важно, чтобы в общественном сознании, в политическом истеблишменте, в первую очередь в Кремле вот эта связка неприкасаемых нефтяных компаний с одной стороны и нерешаемой экологической проблема с другой была бы разорвана. Нефтяные компании не должны быть неприкасаемы. Вот еще одно направление, по которому нужно работать. И это вопрос уже ко всем нам. К избирателям, к тем кто, живет и работает в регионах, где льют нефть, чтобы это было уже неприемлемо. Потому что сегодня нефтяной разлив для нас — это норма! Это не должно быть нормой. И еще одно направление, если у нас будет хорошее законодательство, если компании перестанут быть неприкасаемые, то следующий момент — чтобы государственные органы получили мотивацию. Они должны использовать это законодательство, чтобы нефтяные компании боялись скрыть любой разлив, даже маленький. Это вопрос к кадрам, к тем, кто работает на местах: какая у них зарплата, как сделать так, чтобы им было выгодно находить разливы. Этот вопрос стоит на первом месте, наверное, из тех, что я озвучил.

Я.К.: А может, стоит больше дать власти общественникам, которые смогут контролировать деятельность компаний?

В.Ч.: Только за. Единственное, что — нужно представлять масштаб. У нас не так много общественных организаций: 2−3 общероссийские и под 50 экологических, это 1−2 человека, у них нет ресурсов для мониторинга. Поэтому нужно понимать, что это не станет «серебряной пулей». Общественные организации должны получить вес и право влиять на формирование политики. Мы еще год назад подготовили 20 предложений, как усовершенствовать законодательство. Но нас не слышат, с нами не говорят на равных, хотя с предложениями все согласны, кому ни покажи. Поэтому общественные организации не могут не то что войти в процесс, а сделать его прозрачным. Здесь нужно поле для маневра и шанс рассказать как независимая сторона о том, что происходит в государстве. Здесь мы бы хотели больше понимания и возможностей, понимая, что мы не законодательный орган. Но, как показывает западный опыт, если общественные организации более широко представлены в государственных структурах как наблюдатели и эксперты, то эти структуры более эффективны, мобильны. Более того, часто мы делаем работу государственных органов. Экспертную, в первую очередь. Здесь мы бы хотели большего вовлечения в обсуждение важных вопросов.

Я.К.: Владимир, спасибо большое за интересный разговор.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments