«Так надо»: как вышло, что традицию «женского обрезания» в основном продолжают сами женщины?


Побеседовали с активистами, которые уже несколько лет изучают историю калечащих операций на женских половых органах

«Девочек девяти лет по очереди заводили в сарай, где сидела бабка и ножницами для стрижки овец отрезала им то, что считала лишним». Через процедуру «женского обрезания» в России прошли сотни женщин. Вот только рассказывать об этом многие не готовы, а если и соглашаются, то исключительно на условиях анонимности. В рамках подкаста разбирались, кто и где практикует калечащие операции на женских половых органах, в том числе на детях. И как вышло, что за это еще ни разу никого не наказали?

Эксперты:

  • Саида Сиражудинова — президент Центра исследования глобальных вопросов современности и региональных проблем «Кавказ.Мир. Развитие»;
  • Светлана Анохина — шеф-редактор портала «Даптар. Женское пространство Кавказа».

Слушать в iTunes.

Саида Сиражудинова — президент Центра исследования глобальных вопросов современности и региональных проблем «Кавказ.Мир. Развитие»:

Обнаружение самой проблемы даже для меня было шоком. Когда я жила на Кавказе и знала обычаи, это было настолько скрыто, но оказалось настолько близко, что есть даже среди ближайших родственников. Во-вторых, меня удивляет, что за эти годы проблема не снижается, а, наоборот, возрастает. Судя по практике и по интервью с людьми я вижу, что они еще более склонны делать эту операцию и не собираются от нее отказываться.

Я знаю больше десяти случаев, когда взрослые девушки либо приняли ислам, либо перешли в другое течение и приняли его в более жесткой форме — они искали для себя клиники и делали эту процедуру. Но когда взрослые делают — это их выбор. Меня больше волнует, что детям делают, лишая их права выбора.

Мы говорили о 30 случаях «обрезания» [в исследовании фонда «Правовая инициатива» о «женском обрезании»]. Но они показывали, что в некоторых районах такая операция практикуется практически полностью. За исключением тех, кто оттуда уехал и вырвался из этих крепких связей, зависимости от общины. Я обнаружила, что даже в тех районах, которые были исследованы и мы их называли не практикующими, там есть села, где практикуют. Есть в Южном Дагестане, где раньше не подразумевалось, что и там есть эта практика. Она и в Ингушетии встречается, а вот в Чечне уже уходит, встречается только у сильно старшего поколения. Но среди неофитов, среди реисламизирующихся, под давлением мужа, под давлением СМИ, рассказов друзей — совершают, и совершать стали больше.

Мы не можем говорить, что с запретом [на проведение «женского обрезания» в клиниках] это уйдет. По Уголовному Кодексу у нас нельзя наносить вред здоровью детей, а он наносится. Некоторым женщинам я говорила — зачем ты ребенку это делаешь? Почему я занялась этой проблемой. Я не могла ее решить на своем бытовом уровне. Еще 10 лет назад я узнала, что собираются делать «обрезание» маленькой девочке, которую я знала с детства. Я ее матери говорю — зачем ты это делаешь ребенку? Она ответила — так делают у нас все в общине. Я ей говорю — ты же знаешь, что это запрещено законом, тебя могут наказать? Она мне ответила — никого ни разу за это не наказали. Потому что кто будет жаловаться? Против матери маленький ребенок жаловаться не будет. Когда они вырастают, пережив эту травму, они считают, что должны ее дальше транслировать своим детям. Странная такая психология.

Светлана Анохина — шеф-редактор портала «Даптар. Женское пространство Кавказа»:

Узнала я об этом в начале 80-х, но прицельно работать над этим мы начали в 2014 году. Мы хотели разобраться, что происходит и как-то выработать стратегию противодействия. Мы работали два года, собирали потихонечку материалы, у нас были свои люди в разных селах, где это практикуется. И к 2016 было все, кроме нескольких вещей. Мы планировали поговорить с духовным управлением мусульман Дагестана. Мы хотели побеседовать с ДУМДом [Советом алимов Духовного управления Дагестана], чтобы ДУМД вынес фетву.

Из наших попыток воздействовать на духовное управление ничего не получилось. Я ходила беседовала с Айной Гамзатовой — это вторая жена дагестанского муфтия. Мы обе таращили глаза, и я делала вид, что верю, что она совершенно не в курсе. Она таращила глаза и делала вид, что верит, что я в это верю. Сказала — мы обязательно с этим разберемся. Связала меня с людьми из пресс-службы муфтията, я с ними долго вела переговоры.

Я, как идиотка, бегала между суфиями и салафитами. Бегала к тем и другим, наивно полагая, что смогу их свести на одной площадке. Самоустранюсь и, сложив руки, с умилением буду смотреть, как они говорят «нет» «женскому обрезанию». Но все оказалось не так просто. Одни не соглашались идти, другие соглашались, но на определенных условиях. В общем, ничего не вышло.

Чтобы что-то сделать, нужно было найти как минимум пятерых практикующих врачей мирового уровня, но российских, у которых есть статистика, как у этих женщин сейчас дела со здоровьем. Я считала, развивать эту тему можно было только по одному пути — привести доказательства, что эта операция не просто является калечащей, так как эти слова для многих ровным счетом ничего не значат, а что она влияет на здоровье женщины, на ее беременность и роды. Если доказано, что это негативно сказывается на рождении ребенка и здоровье женщины, тогда можно аппелировать к такому постулату в исламе, как «запрещено все, что приносит вред здоровью». Именно на этом основании запрещены табак и спиртное. Но мне таких врачей найти не удалось. Мне нужны были врачи московские, потому что наши — я не очень надеялась на их объективность и они все уходили от ответа. Оказалось, что нет ни одного медика, у которого есть клинический опыт, и который достаточно часто сталкивался с такими случаями, чтобы делать какие-то выводы. Все теоретики, а нужны практики.

Я представить не могла, что рядом столько женщин, которые этой операции подверглись. Оказалось, что нужно просто спросить, и оно полилось. С другой стороны, заручиться свидетельством под подтвержденными именем и фамилией было невозможно. Люди просили об этом не говорить.

Еще не было понимания, что это за традиция, насколько она привязана к конкретному селу или району, насколько она привязана к религии. По нашим выводам, к религии она привязана мало, была во всяком случае. Скорее, это особенность конкретных достаточно изолированных сел. И это своего рода метка о причастности. Мы такие, мы такое проделываем, а все остальные, конечно, хуже. Такое есть у малых народов. Как мне объясняли этнографы, для совсем малых народностей лучше традиция, которая воспринимается, как негативная, чем отсутствие ее вообще. Таким образом они осуществляют самоидентификацию и определяют себя.

Никто не понимает, что именно обрезать, и обрезать ли вообще. Потому что мнения звучат диаметрально противоположные. От «у нас такого нет вообще» до «это вещь желательная». От того, что надо делать маленький надрез, чтобы выступила капелька крови, до того, что нужно обрезать головку клитора. Оказалось, что совершенно не расписан этот момент. Это локальная традиция, которая закреплена за конкретными районами. И там она считается не столько религиозным требованием, сколько маркером — мы отсюда, мы так делаем. И эта традиция поддерживается женщинами.

На «Даптаре» были фотографии инструментов, с помощью которых такая операция проводится. Это был обычный перочинный ножичек и щепочка, которая подкладывалась снизу, чтобы нож не соскользнул. Все это обрабатывалось спиртом, что не убивает все бактерии и вирусы. Одна из респонденток говорила, что таким образом ее, возможно, заразили гепатитом C.

Вы взрослая женщина, у вас есть дети, и вы хотите уберечь их от обрезания. Кто его может проделать? Только очень близкие: бабушка, тетя, старшая сестра. Когда это уже сделано, остается только молчать или заявлять на них в органы. Дела уже не поправишь, а ты посадишь не постороннего тебе человека. У нас на Кавказе вообще стараются сор из избы не выносить, а тут посадить родственника.

Или вы говорите «нет», а вам говорят — да ты ничего не понимаешь. Или кивают «да-да», а потом делают это в ваше отсутствие. Чаще всего так и происходит. Мою подругу обрезали именно так. Мать была категорически против, но имела неосторожность послать дочку на лето в село, где старшие родственницы «позаботились» о девочке. Они не видят в этом ничего страшного. Так надо — девочка будет смирная.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments