Экология-2017: рост протестной активности, «уроки» инцидента с рутением и прогнозы на будущее

Вопрос даже не в том, как решить проблему, а как не допустить ухудшения. Узнали, что изменилось в России с точки зрения экологии за минувший год, и почему в плане госинициатив можно говорить о полном провале, зато экодвижения одержали серьезный успех.
Эксперты: Иван Блоков — директор по программам Гринпис России; Владимир Сливяк — сопредседатель российской экологической группы «Экозащита».

*Техническая расшифровка эфира

Валентина Ивакина: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Угол зрения». У микрофона Валентина Ивакина. Тема нашего эфира: «Экология-2017: рост протестной активности, „уроки“ инцидента с рутением и прогнозы на будущее». На этой неделе мы подводим итоги года, и сегодня мы поговорим про итоги года с точки экологии. Напомню, 2017 год прошел под знаком защиты экологии. В стране проходили мероприятия, посвященные как году экологии, так и году особо охраняемых природных территорий. Мы попытаемся узнать, насколько успешно эти мероприятия прошли, какие можно отметить плюсы, какие минусы, какие, может быть, надежды возлагались активистами на минувший год, какие из этих надежд удалось осуществить, и они были реализованы на практике, а о чем остается только мечтать.

Я озвучу несколько цифр, по данным Минприроды, как сообщают СМИ, за 2017 год в стране состоялось более 33 тысяч мероприятий экологической направленности, которые объединили почти 22 миллиона участников. И речь идет о самых разных мероприятиях, это как субботники со сбором мусора, лекции различного характера для школьников, студентов о раздельном сборе мусора и прочее. Также в эти списки входит работа по высадке деревьев, зеленых насаждений, и таким отдельным моментом можно выделить более пристальную работу госструктур с представителями бизнеса. В частности, по сообщениям СМИ, на эту тему говорят представители официальных ведомств, вот глава Минприроды, Сергей Донской в интервью ТАСС отмечал, что в работу по решению экологических проблем в 2017 году включились буквально все, это как само ведомство и такие структуры, как Госдума, Совет Федерации, прокуратура. Нечто подобное отметил и замглавы Минприроды Мурат Керимов. И он, в частности, обратил внимание на то, что год экологии сблизил позиции бизнеса, власти и простых россиян в сфере природоохраны. Ну и также некоторые представители власти говорят о том, что впервые были подняты на обсуждение болезненные темы, которые даже десятилетиями лежали под сукном и стыдливо замалчивались, либо не признавались, это высказывание Владимира Бураматова, председателя комитета Госдумы по экологии и охране окружающей среды.

Какие цифры по итогам 2017 года озвучиваются представителями официальных ведомств? Вот, например, Росприроднадзор отчитался о том, что в 2017 году 220 тысяч объектов были включены в реестр Росприроднадзора как объекты, оказывающие негативное воздействие на экологию, и на 284 тонны были сокращены выбросы и сбросы загрязняющих веществ. Также в этом году стартовал приоритетный проект под названием «Чистая страна». Этот проект является частью государственной программы охраны окружающей среды. В рамках этого проекта 25 мероприятий по ликвидации свалок должно быть произведено в 13 регионах, планируется ликвидировать свалки в крупных городах России. И общая сумма финансирования на это все — 4 миллиарда рублей, которые планируют выделить из федерального и регионального бюджета.

По свалкам — это тоже отдельная тема. И про мусоросжигательные заводы мы неоднократно говорили в этом году. Люди на местах порой протестуют, у всех на слуху, что происходит в Подмосковье. Если говорить про подмосковный полигон Кучино, там москвичи жалуются на неприятный запах, который якобы оттуда исходит, и непонятно, что с этим делать. Вот если говорить про неприятные запахи, то это тоже такой нюанс, который проходит через весь год. Весь год поступали сообщения из разных городов России, это Омск, Челябинск, информация поступала о том, что жители жалуются на неприятные запахи, на смог и буквально не знают, что с этим делать. Порой даже до комизма доходило — в Санкт-Петербурге активисты прикрепляли к памятникам респираторы в знак того, что пора уже себя как-то защищать, так как тем воздухом, которым они дышат на улице, им дышать нельзя или, как минимум, это опасно. И в частности, красноярцы в апреле опубликовали обращение к Ди Каприо и попросили его спасти экологию города. То есть, мероприятий проходило много и разного характера, подробнее обо всем поговорим в рамках этой программы.

На связи с нами Иван Блоков, директор по программам Гринпис России. Иван, здравствуйте.

Иван Блоков: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня подводим итоги, как прошел год экологии в России. Именно с точки зрения экологии, какие моменты можно отметить и как, по-вашему, мы закрываем этот год?

И.Б.: Я бы отметил, что весь год прошел абсолютно серо, не отличаясь существенно от предыдущих годов ни в лучшую, ни в худшую сторону. В целом, ситуация с охраной природы за этот год не улучшилась, а скорее всего, ухудшилась. Ну, начнем с хорошего, произошло несколько хороших вещей, к сожалению, они тоже не в полной мере исполнены из тех планов, которые заявлялись в начале года, что мы создадим 7 федеральных охраняемых территорий, но пока создано только 2. И я не думаю, что до конца года удастся создать больше, но тут все-таки 2 территории созданы, и это уже неплохо. Если говорить о каких-то действиях государственных органов, то очень приятно, что изъята лицензия на добычу металла на берегу Байкала, потому что эта процедура продолжалась более 5 лет. Да и сама лицензия в принципе не могла существовать, но по каким-то причинам госорганы ее долго не изымали. Наконец, вопрос закончился, и это тоже сделано.

А вот если мы посмотрим на другие показатели, которые можно оценивать по итогам года, такой радужной картины уже не видно. К примеру, немножко возросла доля экологической преступности, не то чтобы это заметно, но если мы взглянем на долговременную историю, то эта доля за последние 15 лет возросла почти в 10 раз и продолжает немного нарастать. Тут есть достаточно тревожные тенденции. Мы видим, что в год произошло около 25 тысяч экологических преступлений, согласитесь, что это довольно много. Если говорить об ущербе, который был нам нанесен, то даже по тем оценкам, которое дает МВД, он составляет 10−11% от всего ущерба, которой наносится преступностью в России. Согласитесь, это уже много. Так что год оказался серым, ничем не отличающимся и, к сожалению, никак не сыграл на изменения, хотя год, который назван годом экологии, мог бы дать существенный вклад.

В.И.: Правильно ли я понимаю, что в силу того, что 2017 год был назван годом экологии, на него возлагались определенные надежды?

И.Б.: Да, но он был правда назван годом экологии, годом особо охраняемых территорий и годом гражданской обороны. У него было 3 названия, но естественно, что в первых двух случаях мы возлагали особые надежды не потому, что будут какие-то дополнительные деньги на это, а просто потому что привлечено дополнительное внимание и, возможно, будут приняты нужные и разумные нормативные акты, которые не принимаются годами, а скоро уже будут, которые не принимаются десятилетия. Например, что будут созданы охраняемые территории — вот этого не произошло. Согласитесь, что для того, чтобы уменьшить мусор, нужно было просто взять и ввести залоговую стоимость на упаковку, ну или хотя бы на бутылки, как это сделано в большинстве развитых стран мира. Уже больше 10 лет этот вопрос обсуждается в Госдуме, но где он был, там и остается.

В.И.: А если говорить про надежды, которые не оправдались, вот частично вы перечислили, а если подробнее про это речь вести? И насколько велика вероятность, что в этом направлении что-то изменится?

И.Б.: В первую очередь, вопросы которые обсуждались и поднимались всеми государственными чиновниками, это были вопросы, связанные с отходами, причем не только с бытовым мусором, который образуется в домах, но и промышленные отходы. К сожалению, ситуация с промышленными отходами в нашей стране очень нехороша, например, у нас в год образуется 400 тысяч тонн отходов 1 и 2 класса, то есть самые опасные. Из них захоранивается около 7.5 тысяч тонн, а что происходит с остальными, до конца неизвестно. Вот в этот год мы рассчитывали, что будет сделано как минимум одно действие, то есть, будут отслежены все потоки отходов, ведь что у нас сейчас происходит? Известно, куда должны их хоронить, известно, где они образуются, известно, кто имеет претензии на их перевозку и утилизацию, а вот как они двигаются, никто не знает. И соответственно, часть где-то по дороге теряется. Этот вопрос так и не был решен, а он очень важный, потому что из всех проблем отходы у нас продолжают накапливаются и из года в год увеличиваются. Представьте себе, что РФ производит примерно столько же отходов, сколько производит весь Китай, но вы сравните население.

В.И.: Возлагали надежду на переработку отходов?

И.Б.: Возлагали надежду на то, что проблема отходов будет решаться. Невозможно за один год организовать переработку отходов, но какие-то элементы решения этой проблемы можно было вполне ввести, это дело политической воли и небольшого административного решения. Рассчитывали, что какие-то изменения такого рода будут внесены, а они не были сделаны. Вопросы, связанные с мусором и с уменьшением объема образования мусора, тоже не решены. Я сейчас попробую объяснить сложный вопрос. У нас сейчас нормируется выброска предприятия только на данное предприятие. Если в регионе находятся несколько предприятий, то там, где пересекаются их зоны влияния, там загрязнение может быть значительно больше норматива, а если на это еще налагаются так называемые «неблагоприятные метрологические условия», то вообще может быть швах. Вот такая ситуация, например, происходит в Челябинске. Эта проблема планировалась к решению, она не решена до конца, все вынесенные проекты нормативных актов проблему не решат, а скорее больше ее запутают. Мы не видим ни одной точки, ни одного направления, где хорошо начаты действия по решению проблем.

В.И.: За 2017 год ничего кардинально не изменилось?

И.Б.: Ничего не изменилось. Я могу добавить к этому, что не увеличилась бдительность инспекторов природоохранных служб, а на всю страну у нас федеральных инспекторов 1800 и региональных 3000. 2000 людей, это примерная оценка количества людей, которые примерно такие же функции выполняют в Финляндии, а у нас их 1800. Ну разве так можно? На 800 полицейских в нашей стране приходится один природоохранный инспектор. Мне кажется, соотношение несколько странное, тем более, говоря про цифровые показатели, на одного полицейского у нас приходится 170 граждан, а на одно инспектора у нас приходится 50 предприятий. У нас очень большие проблемы, но вот численность работников суда и прокуратуры у нас растет, а вот численность инспекторов в последние годы падает. И в качестве апофеоза в правительственных постановлениях 2015−2016 годах численность инспекторов идет под грифом ДСП, я ее привожу, цитируя по государственным докладам. Но очень странно, когда численность полицейских открыта, а тех, кто охраняет природу, вот с этими людьми есть проблема.

В.И.: Попрошу вас отметить самое главное событие за минувший год с точки зрения экологии, как со знаком плюс, так и со знаком минус.

И.Б.: Со знаком плюс — это создание ООПТ, это изъятие лицензии на месторождение на берегу Байкала, это очень позитивные вещи. Со знаком минус, я бы начал с Москвы, сказавшей о том, что экодепартамент города полностью провалил работу, связанную с загрязнением города. Это, конечно, большой минус, причем не потому что это очень большое экологическое влияние, я бы пока не взялся оценивать, насколько серьезно это экологически, потому что это столица нашей страны, потому что это самый богатый город страны. И природоохранная служба, которая заявила, что она, претендент на замену федеральной службы, не смогла справиться с такой простейшей вещью, как определить источник запаха, причем не справляется она с 2014 года.

Ну и можно отнести к негативным вещам попытки нашего федерального министерства природных ресурсов и экологии провести решение по Красной книге, не включив туда многих животных, которые требуют охрану. Последняя версия, которая предполагалась к утверждению, из нее случайно выпали ряд видов, включая горного барана, на которого очень сильно засматривались охотники. И вдруг оказалось, что там 4 вида просто пропали из книги. В начале декабря была попытка провести решение по Красной книге, которое бы позволило охотиться на очень редких животных, очень редких видов, которые могут быть уничтожены.

И еще одна вещь, которая также не прошла, но оставила страшное впечатление от года экологии, когда министерство природных ресурсов направило предложение, включающее в себя возможность частной собственности на звеньях заповедника. Я могу себе представить такого рода подхода, связанного с национальными парками, поскольку там ряд вопросов не урегулирован, но для заповедников это просто невозможно. И когда я задал министру вопрос, кому это надо, зачем и кто автор, то в ответ было только молчание.

В.И.: Правильно ли я понимаю, что последняя инициатива, про которую вы рассказали, она чревата тем, что некоторые территории мы можем потерять, так как они уйдут в частную собственность?

И.Б.: Да, и эта инициатива провалилась, что меня очень радует, но тем не менее, по многим охраняемым территориям, в особенности на Кавказе, есть попытки захватить такие территории коммерческими структурами или хозяйствующими субъектами, потому что это удобно, потому что там хорошо развивать самую разную деятельность — туризм, промышленность и так далее. И при этом никто совершенно не обращает внимание на необходимость охраны природы. Знаете, у нас законодательство по охране природе очень интересно менялось. Если в начале 1990-х считалось, что все охраняемые территории, национальные парки и заповедники изъяты из хозяйственного пользования навсегда, то теперь предусматриваются разного рода процедуры, как же можно изъять территорию. Согласитесь, это существенное изменение. Хотя на практике оно применяется очень редко, но сам факт изменения отношения очень расстраивает, а особенно расстраивает, что в год охраняемых природных территорий вдруг принимается попытка допустить передачу в частную собственность самых ценных объектов в России, а заповедники — это самые ценные объекты.

В.И.: Иван, такой вопрос. Как думаете, как будут события развиваться в 2018 году учитывая, что в 2017, несмотря на то, что год был объявлен годом экологии и годом особо охраняемых территорий, ничего существенного проделано не было? Вот на что рассчитывать в будущем?

И.Б.: Я думаю, что можно рассчитывать на определенные позитивные вещи, все-таки не надо считать, что все будет только негативно развиваться. У нас довольно активно в стране развивается тенденция на раздельный сбор мусора. И доходит до того, что граждане требуют и вынуждают в некоторых регионах власти принимать решения о раздельном сборе мусора. Я думаю, что эта тенденция, как и во всех других странах мира, пойдет очень активно, будет развиваться, и вполне возможно, что без особого желания, но под действием россиян регионы все-таки начнут организовывать раздельный сбор. Это уже достаточно позитивная вещь.

Я все-таки рассчитываю на то, что многие руководители страны осознают, что проблема отходов и проблема токсичных отходов — это наш бич, и вопросы, связанные с наиболее опасными отходами, начнут решаться, потому что сейчас это выглядит реально ужасно. Наконец, я рассчитываю, что все-таки будет принято решение о том, как регулируется выбросы на предприятиях, которые загрязняют города. И у нас больше не будет повторения историй, типа Карабаша или Норильска, потому что эти города могут быть объявлены зоной экологического бедствия. Но это неважно, важно то, что люди живут в условиях, в которых жить нельзя и недопустимо. Я думаю, что эти области тоже начнут решаться, хотя за один раз они не решатся. С другой стороны, я уверен, что будут продолжаться попытки провести нормативные акты, которые будут разрешать более широкое использование, уничтожающее окружающую среду, как, например, предпринимались попытки разрешить строительство шлаконакопителей в руслах. Я думаю, что такого рода вещи будут пытаться тоже делать, и придется положить много сил, чтобы не допустить такого.

В.И.: Вы уже вкратце подвели итоги 2017, озвучили свой прогноз на 2018. Но правильно я понимаю, что в 2018 с точки зрения экологии может стать ситуация либо хуже, либо останется на том же уровне, и большой процент инициатив исходит от самого населения?

И.Б.: Да, абсолютно точно. Большой процент инициатив последние годы исходит от населения, многие из них реализуются. Я лично не ожидаю особо хороших изменений в 2018 году, но я бы не исключил возможность, что будут приняты какие-то адекватные законодательные вещи, которые сработают немного позже, потому что между тем, как будет принят закон, и когда он реально будет реализован, там проходит довольно большое время. Я не исключаю, что будет принят нормальный закон об экологической информации, он все-таки разрабатывался, и тогда многие вещи станут доступны. А ведь одна из проблем, которая у нас есть, — это то, что у нас нет систематически организованного доступа к экологической информации. И мало кто знает, что у нас северные реки приносят к Северному Ледовитому океану примерно 570 тысяч тонн нефти, которая разливается перед этим где-то на нефтяных регионах. Вот подобная информация, информация об условиях в городе, о движении отходов, вся такая информация, я надеюсь, может стать открытой. И это поможет решить очень многие проблемы.

В.И.: Иван, спасибо, что побеседовали с нами. До свидания.

И.Б.: До свидания.

В.И.: На связи с нами Владимир Сливяк, сопредседатель российской экологической группы «Экозащита». Здравствуйте.

Владимир Сливяк: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня подводим итоги года, речь ведем про экологию. С точки зрения экологии, чем вам запомнится 2017 год? Какие моменты вы бы обозначили?

В.С.: Внезапно появившиеся массовые движения против добычи угля в России. Дело в том, что просто исторически в России массово никогда не протестовали против добычи и сжигания угля. Были отдельные небольшие очаги сопротивления, но никогда этого не было на массовом уровне. И в этом году можно говорить, что движение против использования угля в России, наконец, появилось. Наконец — потому что в Европе оно есть давно очень. Это экологическое движение, прежде всего. Речь не идет об обманутых шахтерах, которым не заплатили зарплату. Речь идет именно об экологических протестах. И это связано с тем, что, наверное, можно сказать, что добыча угля, прежде всего, в Кузбассе, где производится 60% или даже больше всего угля российского, и для внутреннего потребления, и для экспорта, — этот уголь начали добывать в каких-то совершенно невообразимых масштабах и с нарушением норм природоохранного законодательства, на границе населенных пунктов. А добыча угля — это тысячи взрывов в год огромных количеств динамита. Это постоянная пыль у людей, это камни, которые летят в огороды и в дома, прежде всего, в различных деревнях в Кузбассе, в Кемеровской области.

Это послужило главной причиной того, что люди стали активны, они начали протестовать против добычи угля. И дело не только в Кузбассе, а еще в том, что на Дальнем Востоке очень активно протестуют против перевалки большого количества угля. Потому что там стоит проблема пыли, когда в каком-то населенном пункте порты, которые переваливают миллионы тонн угля в году, практически любой человек, который живет поблизости от порта, а там это нормальная ситуация, в небольших городах, там много людей живет поблизости от портов — все эти люди очень сильно страдают от угольной пыли. И там не спасает абсолютно ничего — ни закрытые окна, ни сетки, ни пушки пылеподавления, которые обычно устанавливают, чтобы всех успокоить.

И на Дальнем Востоке, и в Кузбассе довольно мощные появились инициативные группы граждан, которые активно борются против роста добычи и перевалки угля. И это, конечно, самый важный и заметный итог 2017 года. Конечно, есть и другие итоги, но они не настолько неожиданные, как этот.

В.И.: Что дает основания говорить именно о появлении движения против угля? Вы говорите, до этого это были какие-то одиночные инициативы. Что сейчас происходит такого, что можно вести речь уже о движении?

В.С.: Есть, безусловно, межрегиональная связь между активистами по России. Надо заметить, что не только на Дальнем Востоке, может быть, в меньшей степени, но тоже на западе страны наблюдались протесты. Некоторое время назад, например, в Мурманске были протесты, но это не в этом году, а в прошлые годы. В Калининграде, самой западной точке России, есть довольно сильная инициативная группа, которая борется не с перевалкой, но со строительством угольной станции. То есть речь идет о том, что есть движение, в него вовлечены тысячи людей в общей сложности. И все они по тем или иным причинам, в зависимости от региона выступают против наращивания добычи и транспортировки угля, где-то и против сжигания угля, но в первую очередь, это добыча и транспортировка, что наибольшее количество людей привлекает.

Когда это был один какой-то локальный протест в каком-то одном порту, то это, конечно, единичный случай, даже в 2 или 3 портах. Но когда речь идет о том, что протестами охвачено несколько регионов, и в этих регионах существует более 10 точек, даже близко к 20 точкам, такие очаги протеста, я думаю, что мы должны уже вести речь об определенном движении. Тем более что и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и в Калининграде, когда люди выходят на какие-то протесты, они уже, как правило, на своих плакатах пишут не только себе, они пишут также и о регионах-побратимах, если можно так выразиться, в этом смысле.

То есть между активистами есть связь, они координируются. С моей точки зрения, это, наконец-то, переросло в масштабное гражданское движение. И конечно, тут очень большой вопрос сейчас будет, что будет в следующем году, будет ли дальше это развиваться в таком виде, вот так стихийно. Потому что в 2017 году был прорыв такой масштабный, по сути, в количестве. Или же, учитывая, что речь идет о президентских выборах, у нас меньше, чем через 3 месяца, конечно, чиновники будут пытаться все это подавить, потому что никому не хочется накануне выборов масштабных протестов. И тут вопрос в том, будет ли дальше все так вот, взрывным характером продвигаться, я имею в виду протесты, или же чиновникам удастся все это как-то утопить в контроле или, может быть, в разочаровании кого-то. И мы видим, что такие попытки делаются. Мы видим, что проправительственные общественные организации пытаются взять под контроль антиугольное движение и направить его в какую-то другую сторону. Вот здесь будет, конечно, большая борьба в 2018 году, в первый квартал, прежде всего. Это один из самых больших вопросов на следующий год, устоит ли это движение, будет ли оно дальше развиваться или в следующем году придет ему конец.

В.И.: Правильно я понимаю, что о каких-либо победах этого протестного движения пока речи не идет?

В.С.: На национальном уровне — нет, потому что оно очень молодое и очень новое. Но есть несколько очень серьезных заявок на успех. Это несколько случаев остановки незаконных разрезов в Кузбассе. Некоторое время назад на Дальнем Востоке были какие-то локальные успехи тоже в виде указания губернатора, например, в Хабаровском крае строить только закрытые терминалы. Правда, непонятно, насколько они помогут. Просто в России нет пока закрытых терминалов для перевалки угля. И непонятно, будут ли они.

Более того, в Госдуме в середине года был внесен законопроект, его судьба сейчас несколько туманна, но тем не менее, был законопроект о том, что хотели запретить ряд депутатов открытую перевалку угля. Но непонятно пока, что с ним происходит, его не приняли. И главное препятствие здесь в том, что, во-первых, закрытой перевалки в России нет и нет опыта, во-вторых, те, кто в порту перегружает уголь, этому противятся, они говорят, что это и пожароопасно, и якобы дорого. Это все тоже вызывает вопросы. А самый главный вопрос, конечно, — насколько закрытая перевалка действительно может решить проблему, потому что есть тоже сомнения. Вполне возможно, что мы упираемся в проблему, во всяком случае, с перевалкой угля на экспорт, и эта проблема в том, что нет никакого способа обезопасить людей, которые живут около портов. По сути, единственный способ — это всех этих людей переселить, если хотят дальше в таких объемах уголь переваливать. Но никто, наверное, на такие затраты не пойдет, они предпочтут просто уйти оттуда, где люди протестуют, чем тратить большие деньги. Мне это очевидно.

В.И.: Если говорить не только про уголь и другие направления в работе экоактивистов, какие, на ваш взгляд, победы одержали экоактивисты в России в этом году? Есть какие-то победы, которыми можно гордиться, что теперь жизнь в России с точки зрения экологии, возможно, станет немного лучше? И такие, может быть, главные проигрыши или незавершенные схватки, которые продолжаются?

В.С.: Так, чтобы какие-то существенные победы или масштабные проигрыши, я не могу припомнить, чтобы, по крайней мере, на уровне страны происходили. Был ряд очень важных и заметных событий. Здесь, например, нужно вспомнить, конечно, выброс рутения, который до сих пор отвергается официальными органами РФ. Но вместе с тем, есть данные Росгидромета, которые четко показывают, что выброс пошел с Урала. На Урале есть только один источник, откуда мог произойти выброс, это комбинат «Маяк». Речь идет именно о рутении без примеси других изотопов. И там все абсолютно четко и очевидно.

И тут очень интересный расклад получается — с одной стороны, ясно, четко и понятно, что произошло, и странно, что до сих пор власти это отрицают, прежде всего, «Росатом». Здесь, конечно, нужно говорить о том, что Чернобыль ничем не научил, Фукусима ничему не научила. К сожалению, атомная промышленность так и не поняла, что в случае аварии нужно незамедлительно информировать население. У нас до сих пор уже несколько месяцев подряд отказываются от того, что эта авария действительно у нас произошла, и она произошла на «Маяке». Хотя все абсолютно очевидно.

С другой стороны, важно, что активисты, которые занимаются вопросами ядерной безопасности, в том числе, наша организация, конечно, в некоторой степени неожиданно получили возможность комментировать и озвучивать свою точку зрения в связи с этим событием. И это происходило довольно масштабно — многие СМИ предпочитали озвучивать мнение активистов. И это сейчас большая редкость, когда речь идет об атомной энергетике и смежных вопросах. Потому что госкорпорация «Росатом» ведет совершенно чудовищную пиар-политику, которая направлена на то, чтобы заткнуть всех, кто только может что-то плохое про атомную энергетику сказать. И причина здесь очень простая — они видят в этом угрозу для своих перспектив по продаже реакторов в разных странах. Не то чтобы рутений напрямую связан с продажей реакторов в разных странах, но когда происходят подобные скандалы, и эти скандалы приводят к тому, что много критики озвучивается, это автоматически, с точки зрения пиар-служб «Росатома», на бизнесе может отразиться. И поэтому эти люди делают все, даже не то чтобы для того, чтобы активисты ничего не говорили, тут они мало что могут сделать. Но они делают все для того, чтобы СМИ не слушали активистов. И мы думаем, что и для некоторых организаций звание иностранного агента было организовано, видимо, при помощи «Росатома», и много там у них еще «заслуг» есть.

Честно говоря, меня приятно удивило то, что несмотря на все их усилия, несмотря на усилия государственной пропаганды, преследование некоторых активистов, критикующих «Росатом», тем не менее, все равно в случае скандала с рутением речь все-таки можно вести о том, что экологическое движение есть, оно четко озвучивает свою позицию, оно не боится озвучивать эту позицию. По крайней мере, оно еще живо, и это очень важно.

В.И.: Если все-таки вывод делать по итогам 2017 года — год экологии провален в России, прошел успешно, прошел суперуспешно или — прошел и прошел?

В.С.: Я бы сказал, что с точки зрения правительственных инициатив, это ведь правительство у нас, президент объявили 2017 год годом экологии, — мы ожидали, что они действительно какие-то экологические инициативы важные выдвинут, осуществят их и как-то улучшат положение. С этой точки зрения, произошел полный провал. Мне даже трудно сказать, не стало ли хуже. Точно ничего не улучшилось. С точки зрения экологического движения и его перспектив, я бы сказал, что 2017 год скорее стал, несмотря на все сопротивление властей, успешным для экологического движения, которое находится под очень серьезным прессом властей сегодня. По крайней мере, та его часть, которая занимается критикой государственных программ. Вот для этого движения, я бы сказал, точно не самый плохой год бы, может, даже в чем-то хороший, учитывая вот это развитие с антиугольным движением в России, учитывая, что до сих пор остались критики атомной энергетики, и их до сих пор не заткнули, несмотря на все репрессии. Исходя из этого, наверное, можно признать его не самым плохим.

В.И.: А если смотреть с точки зрения госинициатив, чего лично вы ожидали, что в итоге так и не было за год принято?

В.С.: Власти могли бы сделать очень разные шаги, которые были бы хорошо восприняты экологическим сообществом. Есть очень старый вопрос, связанный с тем, что необходимо возродить министерство экологии, потому что у нас в структуре государственных органов отсутствует государственный орган в принципе, который занимается защитой природы. У нас есть министерство природных ресурсов, которое занимается, грубо говоря, выдачей лицензий на пользование полезных ископаемых. Это ничего общего не имеет с охраной природы.

Есть вопросы, связанные с более четким контролем добывающей промышленности, тех же угольщиков, тех же атомщиков. Мы не видели ни одного даже намека на то, чтобы органы исполнительной власти в России, правительство или президент хоть как-то задумывались бы о том, чтобы начать серьезно контролировать угольную промышленность, атомную промышленность. Никакого такого контроля нет. Наоборот, властям важно, чтобы все эти промышленности, видимо, продавали чего-нибудь побольше и платили бы какие-то выплаты правительству, его это в полной степени устраивает.

С другой стороны, общество это не может устраивать никак, потому что, естественное, какое-то небольшое количество людей обогащается за счет продажи реакторов, электроэнергии, угля и других полезных ископаемых за границу. И неизвестно, что это за люди, которые обогащаются. А с другой стороны, ничего хорошего для окружающей среды не происходит, наносится ущерб, этот ущерб никак не компенсируется. Во многих случаях этот ущерб вообще невозможно компенсировать, можно только ограничить изначальную деятельность, чтобы меньше вреда было. В этом направлении не сделано ни одного шага, все осталось так же, как было, может быть, только ухудшилось.

В.И.: Если делать прогноз на 2018 год, как, думаете, будут развиваться события с точки зрения экологии? Как может вести себя государство?

В.С.: Я думаю, что напряжение вокруг экологически опасных проектов, точек будет нарастать. Конечно, различные инициативные группы, которые выступают за более чистую окружающую среду там, где они живут, никуда не денутся. Их, скорее всего, будет становиться даже больше. Если только в России не перейдут совсем к тотальным репрессиям и массовой отправке организаторов экологических акций протеста в места не столь отдаленные. И я думаю, что власти будут пытаться взять под контроль все эти движения, я имею в виду экологические протестные движения, как-то успокаивать людей. Они, впрочем, это все время пытаются делать. Эта борьба будет дальше продолжаться. Как она закончится, это очень большой вопрос. Да и не закончится она, естественно, в следующем году. Но я вот вижу, наверное, самые интересные вопросы здесь — как будет происходить взаимодействие между протестными движениями, силы которых нарастают в России и будут нарастать, наверное, в следующем году, как все-таки правительство решит с этим обходиться, уступит ли оно где-то? Наверняка где-то уступит. Посмотрим, прежде всего, на это.

Конечно, в условиях того экологического кризиса, в котором Россия очень долго пребывает, самую главную роль играют протестные группы, потому что именно из-за них какие-то полезные вещи в стране все-таки происходят. И это, наверное, самая главная ценность общественного движения — вот эти инициативные гражданские группы, которые начинают бороться за свои права и, по сути, распространяют культуру в стране, многие оставшиеся распространяют культуру борьбы за свои права.

В.И.: То есть ставка на экоактивистов, учитывая, что следующий год еще — это Год волонтера, двойную силу приобретает?

В.С.: Безусловно, да. Активисты — сейчас очень важная часть всей картины российской, потому что все-таки ситуация действительно тяжелая, и экономическая, и это отражается на экологической в свою очередь. И сам по себе экологический кризис никуда не делся. И, конечно, я думаю, что в том контексте, в котором мы разговариваем, в России, наверное, самое главное — это насколько будут успешны протестные движения, насколько они смогут заставить правительство все-таки корректировать свою политику. Шансы на это есть.

В.И.: Берем ситуация, что ничего не изменится, будет развиваться так, как развивается на данный момент. С точки зрения экологии, возможна ли точка невозврата для России? И если возможна, то когда это произойдет?

В.С.: Я не совсем понимаю в данной контексте, что такое «точка невозврата». Она может, наверное, существовать для отдельных регионов, которые подвергаются совершенно варварскому уничтожению, я имею в виду, не сами регионы и люди в них, а прежде всего, окружающая среда, природа. И прежде всего, здесь речь идет о Кузбассе, например, где чуть ли не около каждого значимого населенного пункта идет добыча угля, очень грязная, очень сильно вредящая людям и природе. Есть такие самые серьезные очаги. Наверное, важно, что мы считаем точкой невозврата, но во всяком случае, если взять Кузбасс или определенные части Челябинской области, радиоактивно загрязненные, то там уже ситуация такая, что чтобы что-то улучшить, надо потратить не одно десятилетие и очень много денег на то, чтобы там стало лучше. Я имею в виду, та природная обстановка, которая напрямую влияет на здоровье населения, на то, как часто мы болеем, как рано люди умирают, сколько новорожденных с серьезными нарушениями появляется и т. д.

Есть ряд мест, где точка невозврата уже, можно сказать, пройдена. И там как минимум поколение, если не несколько поколений должны прекратить всякую вредную деятельность и только вкладывать огромные средства в то, чтобы все восстанавливалось. И, наверное, в отношении остальных регионов, где нет такой яркой и известной, тяжелой экологической ситуации, — там задача будет, прежде всего, в том, чтобы не допустить ухудшения.

На уровне стране вопрос в том, что у нас вообще территория страны довольно большая, и значительное количество этой территории почти необитаемо. Там людей почти не живет. То есть мы говорим, прежде всего, о вреде, который люди сами себе наносят своей промышленной деятельностью, и там, где они тяжелый вред наносят природе, они, прежде всего, себе этот вред наносят. Природа восстановится. Вопрос в том, с людьми или без людей. Потому что мы зайдем слишком далеко в том, чтобы зарабатывать всеми возможными способами себе деньги и обогащаться и уничтожать этим природу и собственное здоровье. Но в конечном итоге просто людей не будет, останется одна природа, и она восстановится когда-то. Тут вопрос же применительно к людям, а не к природе.

В.И.: Владимир, большое спасибо, что побеседовали с нами.

В.С.: Пожалуйста.

В.И.: Это была программа «Угол зрения», у микрофона Валентина Ивакина. До свидания.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.
Теги: экология

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments