Отдельный суд для подростков: кто и почему предлагает изменить работу с малолетними преступниками

Современное правосудие навсегда ломает судьбы совершивших ошибку подростков — считают эксперты. В свою очередь, противники новой инициативы говорят — почему в 18 парня можно отправить на войну, а в колонию для взрослых еще рано?
Эксперты: Геннадий Прохорычев — уполномоченный по правам ребенка по Владимирской области; Анатолий Зутиков — адвокат по защите прав несовершеннолетних; Наталья Ткаченко — педагог-психолог, член Нижегородской психодраматической лиги.

*Техническая расшифровка эфира

Валентина Ивакина: Здравствуйте, уважаемые радиослушатели. Это программа «Угол зрения». У микрофона Валентина Ивакина и Мария Цыганова. Тема нашего эфира: «Отдельный суд для подростков: кто и почему предлагает изменить работу с малолетними преступниками».

Будем обсуждать инициативу, которая была озвучена юристом из рабочей группы по профилактике девиантного поведения среди несовершеннолетних при совете при детском омбудсмене. Предлагает юрист создать в России уголовные суды, то есть специальные суды, которые будут заниматься делами в отношении несовершеннолетних. И СМИ приводят цитату из высказывания члена Общественного совета при аппарате детского омбудсмена: «Уголовным кодексом РФ предусмотрена такая мера наказания, как передача ребенка родителям для принятия воспитательных мер, — сказала она.— Но по какой-то непонятной причине это судами не используется. Нельзя, чтобы одни и те же судьи судили и уголовников, и детей».

Законы, которые для взрослых нормально работают, для детей не подходят, то есть, как минимум, нужно по-другому на эти дела смотреть. И сегодня будем разбираться, что же это значит.

Еще одно предложение, которое звучит от Общественного совета, что в детской колонии можно будет отбывать наказание, пока осужденному не исполнится 21 год. Сейчас предельный возраст составляет 18 лет. И если, допустим, подросток, совершивший преступление и приговоренный к отбыванию наказания в детской колонии, ему исполняется 18, а срок отбывания наказания не истек, то его благополучно переводят в колонию общего или строгого режима, он оказывается в среде возможных закоренелых преступников, и можно представить, каким человеком он потом выходит на свободу. Некоторые эксперты говорят о том, что непоправимые последствия в итоге происходят в психике, и если еще после детской колонии с ним можно было поработать и как-то его социализировать, то после колонии общего или строгого режима уже порой что-либо делать бесполезно.

На связи с нами Геннадий Прохорычев, уполномоченный по правам ребенка по Владимирской области. Геннадий Леонардович, здравствуйте.

Геннадий Прохорычев: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня обсуждаем инициативу, озвученную юристом из рабочей группы по профилактике девиантного поведения среди несовершеннолетних. Предлагается немного изменить подход к работе с несовершеннолетними преступниками. Говорят, что нужно создавать отдельные уголовные суды, и по достижению 18-летнего возраста не отправлять их в колонии, а оставлять в исправительных учреждениях до достижения ими 21 года. Вот что вам известно об этой инициативе? Можно предположить, что работа велась не один день. Не сегодня это предложение появилось, и насколько я понимаю, что в совете при детском омбудсмене этот вопрос тоже неоднократно поднимался?

Г. П.: Вообще эта инновация не нова. И так или иначе, эти предложения заходили в Госдуму и в Совет Федерации для того, чтобы обсудить этот вопрос, для того, чтобы как-то изменить нашу практику судопроизводства и правовых отношений в отношении вообще несовершеннолетних детей РФ. Практика общеевропейская и американская такова, что судопроизводство в отношении несовершеннолетних правонарушителей происходит отдельно, то есть подготовленные судьи, которым помогают психологи, психотерапевты, другие специалисты, и они работают в данном направлении и готовятся специальные судьи, которые работают только в этой проблематике. В отношении правонарушений, в отношении семьи, в отношении расторжения браков, в отношении всех детских проблем.

Но в действительности в России произошел некий раскол, потому что полуправославные круги говорят о том, что это некий заход ювенальной юстиции. И мне бы хотелось просто немного развеять вот эти мифы. Да, ювенальные технологии так или иначе продвигаются в РФ. Но это больше похоже на непрофессионализм и неподготовку социальных работников и сотрудников органов опеки. А тут мы говорим о судопроизводстве, о судах. И конечно, давно нужно было принимать какие-то меры и отдельные законодательства, когда мы говорим о судах в отношении несовершеннолетних. Вот это ювенальный суд, где рассматриваются дела только правонарушителей несовершеннолетних, и суды, где решаются вопросы детства, материнства, семьи. И это давно нужно было сделать.

Это как в медицине, знаете, у нас специализация — педиатр, онколог, терапевты или еще какие-то другие специалисты. Так и тут. Судья все-таки должен быть специализированным человеком, который специалист в отдельном направлении, потому что сфера детства, сфера материнства и семьи, сфера правонарушений несовершеннолетних — это отдельная и большая тематика. И просто давно говорили о смягчении этого направления, потому что у нас несовершеннолетние правонарушители и преступники рассматриваются все в одном порядке. Но мне кажется, тут неправильно, поэтому нашу систему наказаний давно надо было преобразовать для того, чтобы смягчить эти процессы. И когда мы говорим о том, что несовершеннолетний преступник попал в колонию для несовершеннолетних, а потом сразу идет во взрослую колонию, во взрослое учреждение ФСИН, то он там набирается всего того, что не нужно. Вот этих тюремных эпосов, что там все здорово. И поэтому коллеги из колонии несовершеннолетних говорили о том, что ребятам остался год или два, давайте до 23 или до 21 года подержим их в колонии, чтобы их не отправлять во взрослую зону, чтобы он не набрался того нехорошего, что там присутствует.

В.И.: Почему есть необходимость создавать отдельные уголовные суды? Можете по пунктам разложить? Сейчас подход одинаковый к подросткам и ко взрослым?

Г. П.: Нет, он не одинаковый, конечно. Он рассматривается в другом порядке. Ювенальный суд по своему определению — это судья, который подготовлен профессионально вести судопроизводство в отношении несовершеннолетних с точки зрения психологии, с точки зрения педагогики, такой судья подготовленный. И если он не знает, он привлекает экспертов в данном рассмотрении дела. Сейчас в связи с тем, что судебная система загружена, по сути своей, никто не обращает внимания и не делает поправки на то, что рассматривается дело несовершеннолетнего, даже если это жестокое преступление, которое совершил несовершеннолетний. В Европе и Америке такие дела рассматривает судья, как мы говорим, ювенальный, который подходит просто по-другому в данном направлении.

М.Ц.: А в связи с этим не возникнет такая ситуация, что если дело несовершеннолетнего будут рассматривать на каких-то более мягких условиях, на каких-то других условиях, то и будут относиться к этому соответственно, и подростки просто расслабятся и не будут чувствовать ответственности?

Г. П.: Здесь идет вопрос не в том, чтобы смягчить наказание для несовершеннолетнего, здесь идет разговор о подходах. Когда мы говорим, что это особое судопроизводство, это «зеленые комнаты», где идет опрос несовершеннолетних в специальных условиях, где зеркало есть. Там психологи работают и готовы задавать вопросы, а следователи записывают и помогают психологам для того, чтобы правильно задать те или иные вопросы для несовершеннолетних. Это отдельная работа с потерпевшими, это отдельная работа со свидетелями, потому что, как правило, очень много проходят свидетелями несовершеннолетние.

Смотрите, что происходит в СК, это огромная проблема, у нас следователи, как правило, — это молодые ребята после студенческой скамьи. Они не умеют правильно задавать вопросы несовершеннолетним, которые являются или свидетелями, или сами нарушили закон. То есть это целая проблематика не только в отношении преступника несовершеннолетнего, это в отношении несовершеннолетних, которые являются свидетелями, это целый спектр вопросов, которые должна решить новая ювенальная система судопроизводства.

В.И.: Но если предложенные нововведения вступят в силу, то чего можно добиться благодаря им?

Г. П.: Я вас немного огорчу, она вот так просто не вступит. Можно написать все что угодно на бумаге, но нужно финансирование этой системы, это раз. Во-вторых, нужно большое изменение системы судопроизводства, судов, опроса, допроса, то есть это и «зеленые комнаты», и подготовка следователей, это и работа следователей с психиатрами и психологами, это внедрение психологов в систему ФСИН и следствия. Это просто так не повернуть, потому что нужны значительные средства. И это отдельные помещения для проведения самого судопроизводства, потому что тут немного все по-другому. Поэтому маловероятно, что это будет в ближайшее время. Это было бы здорово, если это было бы, но по опыту, что касается детства, это происходит все очень сложно. Но мы надеемся, что в объявленный год детства какие-то подвижки и изменения в данной отрасли будут, хотя это очень сложно, потому что еще и общество не готово к этому. Идет подмена ювенального суда, юстиции, ювенальной технологии. Люди боятся, что так или иначе с Запада идут ювенальные технологии, которые будут внедряться в семь. Поэтому тут еще должна быть работа с родительским сообществом, с педагогическим сообществом и с профессиональным сообществом для того, чтобы разъяснять людям, что такое ювенальные суды, а что такое ювенальные технологии, которые так или иначе идут в РФ.

В.И.: А правильно я понимаю, что если отдельные суды по ведению дел несовершеннолетних заработают, то это может спровоцировать то, что жестких приговоров станет меньше, что будут назначать работу с психологами, работу с другими специалистами, которые будут вести ребенка до его условного исправления?

Г. П.: Поймите, что касается не тяжких преступлений, то да. Оно и сейчас происходит так или иначе, но этой системы нет. Потому что нет подготовленных психологов, нет специальных служб, которые работают в этом направлении, и нет людей, которые работают с кризисной семьей и с кризисом подросткового возраста. Ну нет у нас этой системы. Но что касается тяжких преступлений, которые совершили несовершеннолетние, здесь не может быть поблажек в отношении уменьшения срока, нет. Тут мы говорим просто о других подходах, что несовершеннолетние, преступившие закон, они должны быть в отдельной колонии, со специальными программами сопровождения и реабилитации. Но самое главное, чтобы они не набрались из преступного сообщества. И для этого и предлагается не направлять несовершеннолетних в зоны, которым осталось мало сидеть, чтобы он оставался в этой исправительной колонии, и его срок закончился тут, и чтобы он ушел в гражданское общество, не набрав нехороших моментов, которые происходят во взрослой зоне, потому что мы потом уже исправить ничего не можем. По сути своей, это целая система изменений, которые предлагаются законодателям общественными организациями, для того чтобы не пополнять преступный мир из числа несовершеннолетних.

В.И.: Из личной практики, вы же часто общаетесь с подростками, которые преступают закон. Вот известны ли вам на своем личном опыте такие случаи, что, допустим, подход суда из-за того, что он был не ювенальным, а обычным, возможно, переломил жизнь подростка, хотя все могло развиваться иначе? Или вот отбывал наказание в детской колонии, а его перевели во взрослую, и после этого все кардинально изменилось — вы такие примеры знаете?

Г. П.: Конечно, знаю. Смотрите, мы полтора года были в СИЗО в Кольчугино, где у нас перед тем, как подросток попадет в колонию, он в СИЗО, пока идет следствие. И вот мы там встречались с одним подростком, мальчишка сам по себе хороший, стержень у него хороший. Он воспитанник детского дома, как правило, у нас этот контингент. Они были выпивши, на улице встретился им какой-то мужик, который что-то очень плохо сказал о матери. Ну пацаны взяли и избили его, и мужчина скончался. Там им дали по 8 лет. И мы, разговаривая в СИЗО с сотрудниками, спросили: «Кто работал с подростками? Выявлен ли мотив преступления, что происходило с подростком?». Конечно, никто не работал. Вот есть формат, вот есть УК, мы его читаем, там есть избиение, повлекшее смерть. Все, вот она, статья, и все.

Но здесь не было подхода, что это несовершеннолетний, что это было поведение защищающееся, он защищал свою мать, о которой так плохо сказал взрослый. Это несовершеннолетние, которые не оценивали то, что они делали. Они все равно не оценивали, потому что это подростковый возраст, они не оценивают то, какие риски могут произойти. Поэтому и нужен ювенальный суд, где бы рассматривали все стороны произошедшего конфликта, то есть психологию, социологию, психиатрию, тут вот эти все моменты. Тут риски взросления, мотив и ситуация, при которой данное преступление и произошло. Поэтому, разговаривая с этим подростком, мы понимали, что вообще могло бы быть по-другому и смягчение приговора, но система не готова к этому, она смотрит формально. Но я вас уверяю, что он наберется всего, мы данного подростка потеряли навсегда, потому что из зоны, как правило, приходят совершенно другие люди с измененным сознанием, поведением. И, как правило, это будет возврат обратно по каким-то другим преступлениям в зону.

М.Ц.: Вы говорите, что при действии именно ювенального суда большое значение имеет психология. И если говорить о сознании самого этого несовершеннолетнего человека, который попал под суд, если будут действовать все эти правила, как вы думаете, сможет ли он получить дополнительный шанс, будет ли у него больше мотивов и стимула для того, чтобы изменить свою жизнь?

Г. П.: Это несомненно, можно даже об этом не говорить. Но мы опять натыкаемся на подготовку кадров, подготовку психологов, которые бы работали с подростками, их у нас практически нет. Вот сколько я говорю о том, что в нашем центре временного содержания несовершеннолетних правонарушителей, — вот помните эту ситуацию с убийством кота?

В.И.: Поясню для радиослушателей, что подростки издевались над котятами и выложили это видео в интернет. И разразился скандал.

Г. П.: Вот данная ситуация показала, что с этими подростками некому работать. Там подготовленный психолог есть, который работает в самом центре, но этого мало. Я обращался в наш ВлГУ, где есть кафедра «Педагогика и возрастная психология» и сказал: «Ребят, вот она, работа, тут можно кандидатскую писать». Нужно прописывать их дорожную карту, проговаривать то, что они совершили, их чувства, их внутренние переживания, потому что с этим надо работать тоже. И мы пригласили независимого психолога, который так или иначе работал с ними. И вот даже написание письма убитому животному или человеку, которому ты причинил боль, — это один из таких подходов. И вот те психологи, которые работали в центре, они не задумывались об этом. Да и методик очень много, людей надо готовить просто.

А по сути, мне часто говорят о том, что нам не нужна ювенальная юстиция. Слушайте, у нас ювенальная система давно была встроена, это еще с советским времен. Почему? Потому что — я всем доказываю — а что, разве комиссия по делам несовершеннолетних — это не ювенальная система? Органы опеки — это разве не ювенальная система? Комиссия в школе, когда ставят на внутришкольный учет, — это разве не ювенальная система? Она была выстроена, но выстроена по-советски. А сейчас мы живем в другой стране, с другими подходами, это далеко не Советский Союз с его лозунгами и подходами. Поэтому изменения системы судопроизводства, работы с несовершеннолетними правонарушителями и преступниками должны происходить уже на другом уровне качества, но мы пока топчемся на месте. Мы очень много говорим, собираем круглые столы, но надо взять лучшее в Европе, а не брать то, что нам не подходит по нашим национальным традициям, культурным традициям, но взять лучшее и прописать в нашем законодательстве. И только лишь для того, чтобы эта работа была в интересах детства, семьи и материнства, да и всей системы, которая помогает подростку не совершить преступление.

В.И.: Спасибо большое, что побеседовали с нами. До свидания.

Г. П.: До свидания.

В.И.: Еще один наш спикер, с которым мы побеседуем, — это Анатолий Зутиков, адвокат по защите прав несовершеннолетних. Здравствуйте.

Анатолий Зутиков: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня обсуждаем предложение, озвученное юристом рабочей группы по профилактике девиантного поведения среди несовершеннолетних. Предлагают создать в России отдельные уголовные суды, которые будут рассматривать дела в отношении несовершеннолетних. Как ваша практика показывает, есть ли в этом необходимость?

А.З.: Совершенно какая-то глупая затея, потому что все в законодательстве у нас четко прописано. Если люди хотят увеличить срок, по которому будут отбывать наказание несовершеннолетние, до 21 года, то, извините меня, 30 лет тому назад которое было законодательство и уровень, наверное, все-таки интеллектуальный был немножко ниже даже, чем сейчас, сейчас люди более продвинутые. И поэтому делать из этих несовершеннолетних каких-то несмышленышей — я считаю, что этого делать не надо. Создавать для них отдельные суды, я считаю, тоже не надо. Я думаю, что это просто одна из составляющих. Кто—то готовит себе почву, чтобы стать судьей, обойдя все препоны, которые существуют сегодня, чтобы стать судьей. Поэтому я считаю, что это совершенно не нужная затея, которая направлена на удовлетворение каких-то личных амбиций определенного круга юристов.

В.И.: То есть смысла и результата никакого не будет?

А.З.: Там же будут рассматривать такие же судьи, которые рассматривают сейчас в судах общей гражданской направленности. Ну чем они друг от друга отличаются? Ничем не будут отличаться. Создать еще один суд? Извините меня, мы и так уже идем на поводу у Запада. Я не хотел бы, чтобы наше законодательство шло по пути правоприменительной практики, которая существует на Западе.

М.Ц.: Есть экспертное мнение, что психолог очень бы помог в этой работе, а может быть, даже неплохо, чтобы судья обладал какими-то дополнительными навыками, знаниями в психологии, чтобы вести дело как-то по-особому.

А.З.: А почему должен быть психолог именно у несовершеннолетнего, а у простого человека, совершеннолетнего уже не должен быть? Тем более, они хотят поднять срок для несовершеннолетних до 21 года. Ну, зачем это надо? Я считаю, что это абсолютно не нужно. Если требуется психолог, его всегда можно пригласить на судебное заседание. И судья не станет психологом, если он пройдет курсы пулеметчиков на протяжении 2−3 месяцев. Поэтому я считаю, что должны быть суды, которые ведут общие уголовные дела. И в отношении несовершеннолетних также эти судьи будут их вести.

В.И.: Правильно мы поняли, что нет необходимости в повышении возрастной рамки пребывания уже наказанных за совершение преступления подростков до 21 года в детских колониях?

А.З.: Конечно, нет необходимости. Люди сегодня, наоборот, более продвинуты в интеллектуальном плане, больше знают сегодня, чем люди знали 30−40 лет назад. И повышать еще планку — тем самым давать основания, чтобы так называемые несовершеннолетние уходили от ряда преступлений, которые они совершают. И я не исключаю, что это просто делается в интересах так называемой «золотой молодежи». А она не только в Москве или Питере, везде она есть, и на самом низком уровне, где детки судей, прокуроров, местных чиновников и всех остальных.

В.И.: А вот как эта заинтересованность может проявляться? И как ею можно пользоваться? Вы знаете какие-то примеры, сталкивались с чем-то подобным?

А.З.: Если хотят до 21 года поднять, это значит, 21-летний балбес, и по отношению к нему должно быть введено какое-то иное уголовное законодательство, нежели в отношении тех лиц, которые сегодня отбывают это наказание и несут ответственность за те преступления, которые совершали. У нас резко подскочит так называемая несовершеннолетняя преступность в области сексуальных преступлений, когда они спокойно будут говорить: «Ну, а что? Я же несовершеннолетний. Я совершил преступление, но мне за это ничего не будет». Поэтому это лоббирование интересов «золотой молодежи».

В.И.: Сегодня есть какой-то подход к совсем малолетним преступникам? Допустим, до 12 лет — менее строго суд относится к преступнику, если ближе к 18-летию, возможно, строже?

А.З.: У нас уголовное наказание с 14 лет наступает. О 12 годах я что-то не слышал, чтобы у нас уголовная ответственность наступала с 12 лет.

В.И.: То есть с 14 лет все перед законом равны?

А.З.: С 14 лет только за особо тяжкие преступления. Остальные — с 16 и 18 лет.

В.И.: При работе с несовершеннолетними, если не надо создавать отдельные уголовные суды, не надо продлевать срок пребывания в детский колониях до 21 года, то что тогда в этой сфере можно было бы изменить? Или ничего не надо менять, все и так совершенно?

А.З.: Вы знаете, когда под видом проведения реформ хотят вместе с водой ребенка выплеснуть… Дело в том, что на сегодняшний день, я считаю, суды работают достаточно профессионально. И создавать параллельные суды в отношении несовершеннолетних — это просто трата государственных денег и создание новых судов, где воспользуются правом определенная категория людей. Вот и все.

В.И.: Если бы вам предложили выдвинуть какое-то нововведение, чтобы оно было реализовано, вы бы что предложили в работе с несовершеннолетними?

А.З.: Я готов описать какие-то конкретные предложения. Вы меня спросили по той проблематике, которую вы озвучили, я ответил. Если будут какие-то новые предложения, может быть, они и будут иметь какой-то рациональный смысл. Тогда будут обсуждаться. А не зная предмета обсуждения… Я не знаю этих нововведений, которые могут быть предложены. Я, например, их не вижу. Если кто-то более умный предложит это, я мог бы ознакомиться и, наверное, найти доводы состоятельными. И тогда бы поддержал это. Но то, что сегодня выдвигается, — я считаю, это абсолютно не нужно.

М.Ц.: Есть экспертное мнение, что повышение вот этого возрастного периода до 21 года может поспособствовать тому, что человеку будет просто больше времени подумать, это даст ему дополнительный шанс исправиться. На ваш взгляд, в принципе, человек, который совершил преступление, может исправиться? Или если он уже вступил на этот путь, то так оно и будет?

А.З.: У нас какой-то крен непонятный. У нас в 18 лет человеку дают автомат и говорят — защищай Родину. А преступник, которому 18 исполнилось, ему говорят — давайте до 21 года продлим, так как он несовершеннолетний, пусть он посидит отдельно в колонии. Почему эти двойные стандарты существуют? Мы даем автомат, и человек уже может из этого автомата палить вовсю. Мы его считаем совершеннолетним и дееспособным. А вот в отношении человека, совершившего преступление, — давайте мы продлим содержание в колонии для несовершеннолетних до 21 года. Я не вижу в этом какого-то смысла.

В.И.: Анатолий, большое спасибо, что нашли время с нами побеседовать.

А.З.: Спасибо. Всего доброго.

В.И.: Мы продолжаем. У нас на связи Наталья Ткаченко, педагог-психолог, член Нижегородской психодраматической лиги. Здравствуйте.

Наталья Ткаченко: Здравствуйте.

В.И.: Сегодня обсуждаем предложение, озвученное юристом рабочей группы по профилактике девиантного поведения среди несовершеннолетних. Предлагают создать отдельные уголовные суды. И чтобы эти суды рассматривали дела только в отношении несовершеннолетних. С точки зрения психологии, как думаете, насколько это обосновано?

Н.Т.: Я затрудняюсь, наверное, по этому вопросу дать какие-то комментарии, потому что не очень представляется, из кого будут состоять эти специализированные уголовные суды. Мне кажется, с любой точки зрения, наверное, это целесообразно, потому что опыт будет у людей, рассматривающих уголовные дела именно несовершеннолетних, с учетом специфики все-такие детской, возрастной психологии. Вот только из этих соображений.

В.И.: Вопрос в том, нужен ли какой-то особый подход в суде, например, если речь идет о работе с несовершеннолетним. Как рассказывают некоторые эксперты-юристы, сейчас с несовершеннолетними, в случае, если они преступили закон, работают так же, как и со взрослыми нарушителями, но есть определенные нюансы — предусматривается работа с психологом, возможно, и с другими специалистами. Но создание отдельных уголовных судов, видимо, предусматривает более пристальное внимание к этому.

Н.Т.: Если в этой точки зрения рассматривать, конечно, целесообразно создание отдельных судов. Потому что, во-первых, надо знать возрастную психологию. Все-таки это еще дети, даже до достижения 18 лет иногда условно смещается граница подростковая. Период юношества где-то 17−20 лет, это тоже еще не взрослые люди. Конечно, психика не вызревшая. Тем более, если какие-то девиации предусматриваются, значит, были проблемы серьезные, из детства идущие. Ребенок недолюбленный, ребенок депривированный. Конечно, к детям нужен особый подход.

В.И.: Еще в качестве одного из предложений озвучивается, что пребывание подростков, преступивших черту закона, в детских колониях нужно продлить до достижения ими 21 года. Некоторые эксперты считают, что таким образом можно избежать некоторых необратимых, роковых последствий в судьбе молодого правонарушителя. Якобы если он попадет в колонию с взрослыми преступниками, отбывающими наказание, могут произойти в психике этого 18−19-летнего преступника необратимые последствия.

Н.Т.: В этом вопросе я обеими руками за. Потому что, как часто бывает, назначают срок ребенку, и остается буквально полгода, полтора года, и его переводят по достижении 18 лет во взрослую колонию, где его форматируют, он попадает в совершенно другие условия, со своими понятиями, правилами. И настолько это разрушительно для еще недоформированной психики, у них только более-менее какой-то шанс на путь исправления… И с точки зрения юридической, психологической поддержки — конечно, во взрослых колониях все это хромает, все эти службы. А в колониях для несовершеннолетних они находятся под более пристальным вниманием.

У нас проблема в том, что по федерации то ли 21, то ли 24 колонии всего для несовершеннолетних осталось. Надо этим вопросом заниматься. Сами понимаете — взрослая тюрьма, там свои понятия, свои порядки.

В.И.: У нас один из спикеров на это сказал, что почему-то принято считать, что в 18 можно дать парню в руки автомат и отправить его на войну, грубо говоря, убивать. Почему тогда нельзя его в 18 перевести из детской колонии во взрослую, как это предписано законом? Он должен нести ответственность за свои поступки.

Н.Т.: Но ведь даже в военкоматах при прохождении комиссии они обязательно проходят психологическое тестирование. Встреча с психологом — в обязательном порядке. Во всяком случае, де-юре, я не знаю, как де-факто дела обстоят. И мы говорим о том, что даже в ту же армию идет ребенок-норма по психическому развитию. А здесь дети не конгруэнтные, дети с девиациями, с глубокими отклонениями в психике. Иначе просто на правонарушение не пошел бы ребенок, если бы изначально не было какой-то социопатологии. Поэтому я считаю, что здесь совершенно некорректно сравнивать детей-норму и детей, совершивших правонарушение. Это не аргумент.

И еще я хотела бы добавить, буквально по достижении 21 года, если какое-то серьезное правонарушение, скажем, убийство, 10 лет ему дают, то в этом случае, может быть, отдельные дела идут. Может быть, суды как раз для того, чтобы рассматривали в индивидуальном порядке. Если срок большой дан ребенку, он, допустим, идет после 18 лет, его переводят во взрослую колонию. И так ему сидеть там лет 6 еще. Как вариант просто. Все надо в индивидуальном порядке просматривать. У нас, к сожалению, нет гуманитарного подхода.

М.Ц.: Вы сказали, что несовершеннолетнему, которые совершил преступление, обязательно нужна психологическая адаптация. Каким образом она должна быть построена, и сколько времени это, как правило, занимает?

Н.Т.: Так как они под более пристальным вниманием, более серьезная дисциплина, а не по понятиям живут в колониях для несовершеннолетних, по выходу — возможность трудоустройства, сопровождение полгода, как минимум, я считаю, ребенка надо сопровождать, чтобы он стал все-таки на пусть исправления и социально адаптировался.

В.И.: Преступления же бывают разные. Это вы, наверное, имеете в виду какие-то шалости, когда речь идет о хулиганстве.

Н.Т.: Я имею в виду — после того, как он срок отсидел и вышел. Ребенок выходит, и ему еще полгода надо оказывать всяческую помощь, и юридическую, и психологическую.

В.И.: А по факту как эта помощь может выглядеть? Если в подробностях описывать?

Н.Т.: Служба сопровождения, возможность раз в неделю посещать психолога, который курировал бы, направлял действия, снимал напряжение. Это уже детали профессиональной деятельности.

В.И.: Мне просто сложно представить, что подросток, который уже встал на такой преступный путь, он уже в некотором смысле плюет на закон — что он будет серьезно подходить к этому посещению психолога.

Н.Т.: Обязать его посещать психолога, в этом лишь случае предоставлять ему весь комплекс поддержки — сопровождение при трудоустройстве, при решении жилищных вопросов.

В.И.: То есть работа со сложными подростками принципиально отличается от работы со взрослыми преступниками?

Н.Т.: Конечно, однозначно.

В.И.: В чем основные отличия?

Н.Т.: Психика еще незрелая. Мы же все проходим стадии возрастной психологии. Младенчество, школьный период, который тоже подразделяется на подпериоды, подростковый, тот самый, сложный, пресловутый, и период юношества. И лишь по завершении прохождения всех стадий, а на каждой стадии мы осваиваем какой-то ведущий вид деятельности, и психика дополняется определенными необходимыми для взрослой личности компонентами. У ребенка с девиациями эти фрагменты вынуты. И поэтому их сначала надо восполнять. И не прожив полноценно какой-то период взросления, мы говорить о зрелой личности не можем. Поэтому 21 год, я считаю, это абсолютно нормально.

В.И.: То есть 21 год — это уже зрелый человек?

Н.Т.: Человек вызревает, да. Во всяком случае, схематически. Потому что всех под одну гребенку, естественно, нельзя подгонять. Но к 21 году, условно, человек взрослеет. Он уже идет на работу. У нас в принципе после школы или каких-то учебных заведений где-то к 20 годам люди устраиваются на работу.

В.И.: Некоторые женятся уже в 16, с другой стороны, и детей рожают.

Н.Т.: Опять-таки, мы говорим об индивидуальном подходе. Поэтому, может быть, и целесообразно специальные уголовные суды каким-то образом обеспечить, чтобы каждый случай рассматривать в индивидуальном порядке. Если есть у ребенка шанс, если есть какое-то раскаяние, есть за что зацепиться, тогда в колонии для несовершеннолетних пролонгация до 21 года имеет смысл.

Я много примеров знаю, когда дети действительно, имея опору, встают на путь исправления. И наоборот, у которых есть реальные шансы, но они оказываются выброшенными, а уж, не дай бог, попав во взрослую колонию, полностью переломанные, перемолотые, они этого шанса лишаются.

В.И.: Можете нам привести один такой и один другой пример, не называя имен и фамилий, с чем лично вы на практике сталкивались?

Н.Т.: Я знаю, например, ребенка, но там общественная организация подключилась, — взломали какой-то магазинчик, вынесли оттуда много всего, что-то побили, поломали. И он попал в колонию для несовершеннолетних. Ребенок был без царя в голове, без всяких правил, подход к нему очень трудно было найти. Но подключилась общественная организация, и его пристроили — у нас есть на основе православных служб волонтеры, которые с такими ребятами работают. И вы знаете, ребенок изменился абсолютно. Он уверовал, сейчас у него все хорошо, он сам занимается волонтерским движением. Мне кажется, было бы здорово, если бы было больше таких примеров.

В.И.: Это положительный пример. А теперь негативный пример, когда судьба подростка была поломана, возможно, из-за того, что ему мало внимания было уделено.

Н.Т.: Даже не то, что мало внимания было уделено, а когда возвращаются из колонии взрослых дети, выпускнике бывшие детских домов, то ребенка не узнать. Это уже даже не ребенок, это абсолютно деформированная личность. Ведь они же протестующие, дерзкие такие только в правовом обществе. А когда они попадают на зону, их очень быстро ломают. Потому что у них весь коммуникативный инструментарий остается тот же, а условия — совершенно другие. Его и физически хорошо покалечили. А что говорить о том, что морально он был абсолютно сломан. И здесь говорить о помощи, имеющей хоть какой-то смысл, не приходится. Все, человек опустился. Насколько я слышала, по кладбищам собирают продукты, в каких-то нехороших компаниях, дурных, бомжуют.

В.И.: Говорите, необходим индивидуальный подход. Насколько реально это в принципе осуществить? Создаются отдельные уголовные суды — это тоже огромный штат специалистов дополнительных. Насколько это все реально осуществить? Если мы продлеваем время пребывания осужденных подростков в детских колониях до достижения ими 21 года, это, наверное, тоже дополнительный штат сотрудников. То есть это целая армия людей.

Н.Т.: Конечно. Но мы тем самым разгружаем армию людей, которые с ними работают в колониях взрослых. Здесь мы добавляем детям перспективы, шансов на светлое будущее. И общество здоровое в итоге, я думаю, для всех будет хорошо. И еще такой момент — у нас очень слабый административный ресурс. Очень сложно что-то в нашей системе пробить, раскачать. Мне кажется, если бы чиновники серьезно к этому отнеслись, нашлись бы и финансы, и людской ресурс, все бы нашлось. У нас очень много инициативных людей снизу. Мы сами пробиваем очень много идей конструктивных, которые, казалось бы, очевидны в своей пользе. Но бьемся головой об стену очень часто, встречая сопротивление именно сверху. Так что вот эту инициативу, о которой сегодня говорим, я абсолютно поддерживаю как профессионал.

В.И.: Большое спасибо, что нашли время с нами поговорить.

Н.Т.: Вам спасибо.

В.И.: Это была программа «Угол зрения». До свидания.

Мнение участников программы может не совпадать с мнением редакции.

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments