ITunes

«Как объяснить миллионы жертв террора, который свои делали в отношении своих же?»

«Как объяснить миллионы жертв террора, который свои делали в отношении своих же?»

На этой неделе по всей стране проходят акции памяти жертв политических репрессий. В Москве 30 октября был открыт мемориал «Стена скорби», участие в церемонии принял президент Владимир Путин, призвавший помнить «о трагедии репрессий, о тех причинах, которые их породили». В эфире радио СОЛЬ председатель пермского отделения Международного общества «Мемориал» Роберт Латыпов рассказал, почему репрессии — это национальная травма россиян, и что нужно, чтобы «прививка от тоталитаризма» начала работать.

Роберт Латыпов — председатель пермского отделения Международного общества «Мемориал», руководитель инициативной группы Молодежный «Мемориал»

День памяти жертв политических репрессий — что мы помним? Как мы помним? Почему мы помним именно это? Это сложные вопросы. Они сложны, потому что ведь очень тяжелая тема. Например, тема войны, тема памяти о войне, даже тема жертв войны — она легче дается по той простой причине, что речь идет именно о войне, которую не мы начали. Пришли оккупанты — и вот столько-то миллионов людей погибло. Конечно, отдельный вопрос, почему их было так много, больше, чем погибло оккупантов. Но здесь хотя бы можно это как-то объяснить. А вот как объяснить миллионы жертв террора, который свои делали в отношении своих же сограждан? Это болезненная тема, это действительно тема, которую можно прямо называть национальной травмой.

Можно ведь по-разному на нее смотреть. Можно просто сказать — этого не было. Поставить шоры и все — этого не было. Или — мы об этом не говорим. Мы это уже прошли, как мне кажется, в советский период. Можно говорить, что — вот, миллионы жертв, все там было плохо. Такой радикализм тоже будет восприниматься нашими современниками в штыки — если это меня не коснулось, зачем вы мне тут лапшу на уши вешаете. Тем не менее, тема болезненная. Когда люди сталкиваются с ней, это видно по глазам, по разговору, по каким-то жестам, по молчанию. Это очень философское молчание. Но есть ощущение, что у людей есть потребность все-таки в этой теме лично для себя разобраться. Что же это было? Почему так было? Преодолели ли мы это? Можно ли сказать, что с государственным террором в нашей стране покончено?

Я не психолог. Зато историк. Я, конечно, понимаю, что работа с подобными вещами — это работа не одного поколения людей. Мы по-настоящему начали говорить об истории политических репрессий только с конца 80-х годов, у нас вообще в стране у всего общества произошел культурный шок, когда мы начали узнавать масштабы — не каких-то отдельных героев типа Тухачевского, Блюхера, а когда начали узнавать, что это коснулось, прежде всего, простых людей. И что мне и моим соотечественникам кажется диким совершенно — ведь люди, которые пострадали, они же были лояльны к советской власти. Они не только ничего не замышляли против нее — они были абсолютно лояльны к ней. Они работали на эту власть и надеялись на светлое будущее.

Так вот, прошло еще мало времени. В конце 80-х — начале 90-х годов прошлого века казалось — только-только расскажи, и прививка от тоталитаризма, от вот этого массового террора — она будет работать на все общество. Нет. Оказывается, с этой темой надо работать.

Есть, конечно, разные другие национальные примеры. Это Германия, работа разных поколений над последствиями нацизма. Причем, представьте себе, там же были другие условия. Об этом ведь просто заставили говорить немцев уже в 1945 году. Заставили, потому что Германия находилась под оккупацией союзнических войск. И уже тогда происходили процессы денацификации, демилитаризации. И вот уже прошло сколько лет — до сих пор мои коллеги, живущие в Германии, говорят: «Нет, мы не преодолели, мы чувствуем это». Поэтому эти дискуссии в немецком обществе по поводу того, что это было такое, как такая культурная передовая нация — сколько там музыкантов, художников — могла стать приверженцами таких чудовищных, античеловеческих идей. Они с этой темой работают.

Мне кажется, нашей стране, если мы хотим действительно развиваться вперед, прогрессировать, предстоит пройти тот же самый путь. Нам тоже придется задавать эти вопросы, каждому поколению, кстати. Не только нам с вами. Новое поколение, которое придет, оно тоже будет вынуждено задавать эти вопросы — что это было в 30−50-е годы, например? Что такое «красный террор», который стал предвестником и гражданской войны? Почему преследовали диссидентов? Что это, почему это, как это? На эти вопросы каждое поколение обязано будет найти свои ответы. В том числе, тогда будет понятным и общество, в котором живет это поколение. Потому что будут понятны какие-то приоритеты, куда мы идем, зачем мы идем.

Мне кажется, очень важно, что это абсолютно не какие-то голые размышления, философия, какие-то абстракции. Происходит какое-то событие у нас, в современной России — почти всегда звучат аналогии с прошлым. И почти всегда звучат аналогии с тем же сталинским периодом. Это прошлое все равно будет над нами довлеть, оно все равно будет с нами. С ним надо в первую очередь работать, а не с героическим прошлым.

Чтобы любить такую родину, которая героическая, которая — славные победы, — не нужны сердце и совесть. А вот любить Россию, про которую ты понимаешь, что она еще и вот такое прошла, и все равно при этом ценить эту страну, ценить этих людей, которые, несмотря ни на что, сохранили человеческое достоинство, которые продолжали рожать детей, воспитывать их, воспитывать честными — вот это совершенно другое. Здесь действительно нужны сердце, разум, совесть. С прошлым надо работать.

Не учи отца!

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments