ITunes

Против эвтаназии: «Нужна активизация борьбы за продолжение жизни»

Против эвтаназии: «Нужна активизация борьбы за продолжение жизни»

После смерти телеведущего Бориса Ноткина, который в предсмертной записке заявил, что устал от болезни, в России вновь заговорили об эвтаназии. Но на фоне разговоров о гуманном прекращении жизни неизлечимо больных звучат и другие мнения — о том, что «хорошая смерть», по факту, убийство. В эфире радио СОЛЬ на эту тему высказались директор фонда «Дети и родители против рака» Альбина Корнева (г. Липецк) и председатель правления Общественной организации защиты потребителей медуслуг «Здравоохранение» Максим Стародубцев (г. Екатеринбург).

Альбина Корнева — директор липецкого фонда «Дети и родители против рака»

У нас недавно умерла девочка, несколько месяцев назад. Она была взрослая, она очень долго лечилась. У меня не получилось попрощаться с ней, потому что она сама так пожелала. Но я знаю, что когда она уходила из жизни, она не изъявляла желания [провести эвтаназию]. Она хотела жить. Она всячески боролась за жизнь, как могла. Единственное, она просто устала. Это была длительная борьба на протяжении 6−7 лет — она каждый раз вылечивалась и через определенное время, 2−3 месяца, ей говорили, что раковые клетки начали снова расти.

Конечно, я много читаю в интернете, слышу, что есть люди, которые мучаются, страдают. К сожалению, я не доктор, я не могу компетентно сказать по этой теме, однако у меня есть примеры из моей личной жизни. У меня был тяжелобольной дедушка, за которым я в свое время ухаживала. Были периоды, когда он уходил, то есть терял сознание, потом обратно возвращался. И когда мы с ним разговаривали, когда были хорошие минуты, он говорил: «Жить хочется». То есть всем, наверное, хочется жить. Единственный есть вопрос — когда человек испытывает муки и страдания, в этот самый момент, когда эти муки его настолько достают — он, наверное, готов сказать «Да введите мне что-нибудь, чтобы я не мучился и умер».

Это такой тяжелый вопрос [про эвтаназию]. Не мне это решать. Не мы даем жизнь и не нам ее отнимать. Наверное, есть такие тяжелые случаи в жизни, где человек сам принимает решение — хочет он жить или нет. Но рассуждая как здравый человек, я задумываюсь об этом — я же постоянно вижу тяжелобольных детей и их родителей. Я вижу, что родители до последнего борются за своего ребенка. Они не верят, когда им говорят, что он не будет жить, что не надо помогать. Очень часто происходит так, что родители собирают под умирающего ребенка деньги, надеются, везут его куда-то лечиться — борются до последнего. Они верят, что он будет жить. Даже если он лежит, ему тяжело и плохо, они все равно пытаются оставить его в живых.

Я слышала, что говорили дети, когда они прощались со своими родителями. Они говорили: «Мама, ко мне сегодня приходил боженька, показал дом, в котором я буду жить. Там так хорошо и легко, отпусти меня». Я могу только такие вещи приводить в пример.

Когда врачи говорят, что уже ничего сделать нельзя, ну дайте ему спокойно умереть, родители. Мы знаем, что в Москве есть хосписы, но их [онкобольных] не убивают же там. Я считаю, что это [эвтаназия] - убийство. Они там [в хосписах] доживают, они умирают, но с обезболиванием.

Максим Стародубцев — председатель правления Общественной организации защиты потребителей медицинских услуг «Здравоохранение» (г. Екатеринбург)

Я думаю, что она [эвтаназия], в принципе не нужна ни в России, ни в мире. Дело в том, что при должной организации ухода человека в мир иной в системе хосписов можно получить смерть так, чтобы она не была мучительной. Наверное, есть все-таки определенные исключения, но в этом случае уже не стоит говорить об эвтаназии, это, скажем так, затяжные реанимационные состояния. И их окончания и так регулируются целым набором законов.

Они [хосписы] стали у нас только появляться. Но такое количество смертей [онкобольных] в результате самоубийств только подтверждает, что у человека нет иной альтернативы прекратить свои страдания и страдания своих близких, нежели таким противоестественным способом.

Медицина у нас и во всем мире является так называемым «тришкиным кафтаном». Его величина зависит от объема финансирования здравоохранения. Меняются потребности здравоохранения, увеличивается возраст, увеличивается онкология. Онкология увеличивается в том числе из-за того, что степень «дожития» возросла. Мы получаем изменение структуры заболеваемости, это предполагает изменение бюджета здравоохранения.

Это [хосписы], на мой взгляд, та ниша, которую должна заполнить система частного государственного партнерства. То есть государство должно предоставить максимально льготные условия частным структурам, которые оказывают подобные услуги. Конечно, при жесточайшем контроле и надзоре за качеством данных услуг. Здесь государство может участвовать и в софинансировании, иначе мы получим разницу в качестве смерти, исходя из регионов — дотационных или небогатых. В данной системе формирование бюджета должно больше лежать на федеральном центре. А уже какие-то дополнительные какие-то услуги может вполне добавлять региональный бюджет, исходя из его состоятельности.

Здесь вопрос о наличии альтернативы добровольного прекращения жизни. Нужно бороться за эту альтернативу. Я здесь боюсь следующего — разрешение на эвтаназию развязывает руки в такой ситуации. Нужна активизация борьбы за продолжение жизни. Ведь мы имеем непрерывное развитие науки и медицины. И кто его знает, может те состояния, которые неизлечимы сегодня, завтра могут быть уже излечимы. На мой взгляд, за жизнь нужно бороться именно с этой точки зрения.

Теги: эвтаназия
Не учи отца!

Понравилась статья? Поделись с друзьями!

comments powered by HyperComments